Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Леонтьевский цикл Льва Вершинина



Романы «Сельва не любит чужих» и «Сельва умеет ждать», увы, ранее мне неизвестные, подарили несколько прекрасных вечеров, наполненных бесконечной фантазией приключений на «старой Земле» и планете Валькирия и одновременно высокой философии, ставящей эти книги в один ряд с высшими проявлениями русской философии периода предзакатного величия 300-летней империи.

Как и все произведения уже давно несомненного классика русской литературы, обе книги дилогии написаны предельно увлекательно – от них трудно оторваться, они буквально полностью погружают в себя. Но в этом есть и ловушка, которую не сразу осознаешь. Скажем, Достоевский без увлекающего сюжета и с достаточно тяжелым стилем, к которому каждый раз надо привыкать и только потом чувствовать и восхищаться, заставляет постоянно думать над своими устремленными в бесконечность словами. Вершинин же, пожалуй, излишне увлекает внешними эффектами и всю философскую глубину, все его многочисленные реминисценции, аллюзии, всю его сложную философию, далеко не сразу замечаешь и только потом, уже после прочтения, возвращаешься ко многим местам, чтобы понять второй и третий слои написанного. Это очень напоминает «Алису в стране чудес», над расшифровкой которой десятилетия бьются не только филологи и философы, но и математики и даже специалисты по кодам.

Главное, что сразу бросается в глаза при чтении – эти книги Вершинина чрезвычайно многослойны, в них трудно проследить доминирующую, всепоглощающую идею, которая, например, отчетливо видна в «Великом сатанге» и «Доспехах бога». Только кажется, что улавливаешь основную философскую идею цикла, но вскоре понимаешь, что ошибаешься – это лишь одна из, как будто нигде не пересекающихся, прямых.

Впрочем, создатель мира Валькирии в этом плане достаточно откровенен – в одном из редких авторских отступлений он прямо пишет, что совершенно не хочет быть назидательным. Вершинин отнюдь не лукавит – в романах нет даже тени назидательности, пристрастный критик скорее может обвинить автора в подчеркнутом имморализме. Что, как станет ясно, ниже тоже совершенно неправильно – просто философия цикла слишком сложна для однозначных определений.

Конечно, первая линия, которую считаешь основной – это гимн империи, которой выступает Галактическая Федерация, не приемлющая понятий «дорого» и «незачем», держащаяся всеми силами за самую далекую, населенную дикарями планету. И не только потому, что Валькирия имеет большое значение в галактической логистике – понятно, что даже не будь этого фактора, империя бы намертво вцепилась в завоеванные «Внешние миры», что обусловлено самим, проникающим во все и вся, имперским духом.

При этом имперская сага Вершинина ничуть не напоминает знаменитый киплинговский «гимн Империи». Здесь нет никакой туземной и колониальной романтики, нет лицемерия о «бремени белого человека». Здесь только империя, как самодовлеющая и самодостаточная, абсолютная ценность. Среди хранителей империи есть фигуры, которыми нельзя не любоваться – такие, как президент Федерации Коршанский или правитель Валькирии подполковник Харитонидис (такой себе галактический «слуга царю, отец солдатам»). Однако даже они нарисованы не пастельными красками, особенно Коршанский, готовый ради государства абсолютно на все и проливающий кровь без комплексов, ради империи не пощадивший даже свою семью, которая погибает после отказа не только говорить с захватившими ее в заложники террористами, но и просто дать им возможность скрыться.

Коршанский ради сохранения «единой и неделимой» Федерации идет, пусть и скрипя зубами, на отказ от своих твердых принципов – на соглашение с мафиозными структурами, с которыми многие годы вел войну без правил на полное уничтожение.

Но в них есть великий дух самоотречения и высшей доблести, отказа от «розовой» морали, понимание того, что вся эта кровь и грязь необходима сейчас для достижения высшей цели сохранения Империи.
Хотя даже мафиози, выполняющие (хотя и со своим интересом) функции защитников государственных интересов, вызывают скорее симпатию, как часть той силы «что вечно хочет зла, но…».

К слову, замечу, что героев, действительно вызывающих отвращение в романах, несмотря на огромное количество персонажей, крайне мало, что говорит желании писателя быть не прокурором, а адвокатом Это, пожалуй, только, нарисованный автором с холодным презрением, рожденный подонком Петя Винницкий, не брезгующий обворовать слепого ветерана да Генеральный представитель Компании на Валькирии бывший опер Штейман – в котором жестокость сочетается с трусостью и дном низости. Даже гомерически смешной ученый-фальсификатор Проф, ставший жертвой кровной мести обиженных его фантазиями инопланетян-шаров, вызывает не отвращение, а скорее жалость. Как и откровенный бандит в стиле 90-х Искандер Баркаш (впрочем, вряд ли в условиях бандитско-воровского поселения можно было управлять другими методами, чем он) сумел достойной смертью в поединке искупить все грехи своей жизни.

В общем, это не киплинговщина, а нечто качественно иное…

Но постепенно понимаешь, что идея империи, как самодостаточной ценности, не является абсолютной доминантой. Автор ни в коей мере не отрекается от нее, но парадоксальным образом другие идеи обретают не меньшую, а, пожалуй, высшую ценность. В романах прослеживается отчетливое любование Валькирией и всей Галактической Федерацией, и тут начинаешь, наконец, осознавать, что романы идут четко в русле идей Константина Леонтьева – великого русского отшельника-философа и пророка, первым разглядевшим вдали багровые лучи заката Российской империи и цивилизации Традиции в целом.

В леонтьевской парадигме огромно значение империи, но над нею есть идеи высшего порядка. Иллюстрацию именно этого положения мы и наблюдаем в вершининской дилогии, который очевидно поставил своей задачей художественно выразить (что в полной мере и удалось) сложнейшую и во многом парадоксальную философскую систему выдающегося русского дипломата, закончившего свое земное существование принятием монашеского обета. Это чрезвычайно напоминает то, как Сэлинджер в своем знаменитом романе «Над пропастью во ржи» криптописьмом выразил глубины учения буддизма.

Автор откровенно любуется Валькирией, вдохновенно описывая ее – кровавые и часто проникнутые эротизмом (кстати, эротические сцены в романах по своей выразительной силе не уступают бунинским «Темным аллеям) нравы коренных ее обитателей, уж точно не желая прихода к ним прогрессоров, переселенцев с Земли унсов, для которых Традиция дороже жизни и одновременно так непохожих на первых и вторых недавних поселенцев из поселений-«шанхаев», а также простых вояк на службе Империи. И показательно, что все эти такие разнообразные миры на одной планете взаимодействуют, но совершенно не смешиваются (за исключением подчеркнуто анекдотических деталей, вроде наград у аборигенов из консервных жестянок).

Это и есть та леонтьевская «цветущая сложность», которая единственно только и обеспечивает своим разнообразием развитие цивилизации и прочность государств, в противоположность мертвящему и убивающему не только все поэтическое, но и саму жизнь «всесмешению». Именно эту сложность автор описывает не только на Валькирии, но и в целом в Галактической Федерации с ее невероятной «цветущей сложностью» цивилизаций, сословий, культур и человеческих типов, что все вместе, не смешиваясь, но взаимовлияя, обеспечивают ее как имперское, так и цивилизационное величие.

Именно это является основой авторского восприятия и, поняв «леонтьевство» Вершинина, мы поймем м все его остальное, в том числе подчеркнутое им отсутствие назидательности.

У автора своя, «леонтьевская» мораль, которая для него равна эстетике. А в последней, как писал некогда сам Константин Николаевич, могут быть равным образом «привлекательны и даже красивы - какой-нибудь кристалл и Александр Македонский, дерево и сидящий под ним аскет».

Вершинин вовсе не отказывается от оценки своих героев, но делает это исходя не из норм преходящей, постоянно изменяющейся, зависящей от скоропреходящих исторических факторов морали, а, как и полагается истинному леонтьевцу, из вечной для всех времен и цивилизаций эстетики. Эстетика у него является поистине тем универсальным критерием, который и открывает путь к пониманию всех персонажей. Поэтому перед лицом вечности и получают в дилогии авторские индульгенции люди сильные, способные на подвиг ради «странного», самоотречение от своего животного «я» и даже неважно какие формально цели они перед собою ставят. Это и есть «цветущая сложность» в ее высшем отношении.

И для Вершинина нет ничего страшнее ее утраты, превращение государства и людей в унифицированное стадо без идеалов, чести, верности, великого предназначения и следования по пути великой имперской Традиции. Превращение в «думающую людь», для псевоэлит которой все «дорого да незачем», а низам, эрзац «мировоззрения» которых полностью определяется телебредом наемных проституток от пропаганды, интересна исключительно мраморная говядинка и мало впечатляющие прелести очередной распиаренной няш-мяш. Поняв эту авторскую максиму, мы поймем и то, что его запредельное отвращение к иудам не литературным, не винницким и штейманам, а вполне реальным и современным нам, базируется не на сиюминутном тактическом анализе, а великой философии, пророчества основателя которой так трагически реализуются уже два века подряд.

Именно данная универсальная норма позволяет понять не только дилогию Вершинина, но и его политический анализ, в котором он тоже так невероятно похож на Леонтьева, грозные предостережения которого о грядущей катастрофе понимали лишь такие же, как он сам, немногочисленные зрячие в мире слепых.

Но, все же, в книгах чувствуется, что стройная философия Вершинина не может до конца устоять перед его обычной человеческой жалостью к людям. Он просто жалеет всех несчастных – и солдат Империи, и люмпенов, и туземцев, вынужденных отдавать свою единственную жизнь за непонятные для них, пусть и стократно верные цели.

И если для тонкого, как иероглифы, криптописьма Сэлинджера, образ стоящего над пропастью во ржи и спасающего детей за миг до падения в нее, необходим для раскрытия тончайших нюансов философии Будды, то для Вершинина это просто жизненная позиция, которая становится даже выше его философских убеждений. У него действительно получается милосердие выше справедливости…

Думается, что именно этим и обусловлено то, что Вершинин не прекратил даже сейчас, когда все ясно окончательно и бесповоротно, писать на политические темы. Пусть изменить что-либо, когда всесокрушающая лавина не только стронулась, но и мчится, набирая все большую скорость, нельзя, но есть возможность хоть кого-то предупредить отойти от ее пути… И нет для автора, несмотря на всю жесткость его «леонтьевства» и неприятие христианства в трактовке Достоевского, ничего выше спасения хоть одной души живой, не нужной сильным мира сего… Для Вершинина ведь, как и для Булгакова. предельно очевидно, что «дешева кровь на червонных полях, и никто выкупать ее не будет».

И еще нельзя не сказать о воистину мистических пророчествах Вершинина, раскиданных по книге, как будто он видел будущее в магическом кристалле. Это вообще удивительно характерно для его творчества, достаточно вспомнить, как в «Доспехах бога» рассказывается история отстранения ближайшим окружением от власти папы Бенедикта XXVII, пошедшего против системы со своей очень близкой к традиционализму философией. Это буквально точное изложение произошедшей через много лет истории устранения подлинными хозяевами Ватикана папы Римского Бенедикта XVI, попробовавшего пойти против обновленческого мэйнстрима и вернуться в Традиции. А ведь во время выхода книги будущий папа был еще только деканом Коллегии кардиналов, которого никто не рассматривал даже как будущего претендента на святейший престол!

Подобные же, реализовавшиеся впоследствии, предсказания есть и в дилогии. Но наиболее громко, на мой взгляд, звучит тема будущего «евромайдана», который Вершинин как будто видит в деталях.

Чего стоит вот это предвидение (которое вполне могло быть словами стоявшего на майдане под пулями нежити глубокоуважаемого UA_KATARSIS) героизма «Беркута», его предательства руководством и появления «неопознанных снайперов», как решающего фактора дожавшего трусливо-подлую Панду.

«И уж кто-кто, а Эжен-Виктор Харитонидис, зачищавший в составе спецгруппы «Чикатило» почти десяток мятежных планет, несомненно, учуял бы в пылающем над церемониал-плацем воздухе пока что почти неуловимый, кисловато-пряный запашок, бодрящий и одновременно пугающий. Так пахнет толпа, сама себе еще боящаяся в этом признаться, но уже готовая бунтовать…

Скверное это дело, чреватое кровью. И чем скорее прольется кровь, тем меньше будет ее пролито.

В таких случаях опытные командиры, не колеблясь и не дожидаясь указаний сверху, берут всю ответственность на себя. Звучит команда. «Невидимки» рассыпаются в двойную цепь, прикрытую прозрачными щитами, — и атакуют, сметая на своем пути все, пытающееся мешать.

Нет разницы, кто перед тобою, боец!

Старик? Отлично! Дубинкой — наискось, щитом — от себя, и добавь кованым каблуком, чтобы не встал. Чтоб не ударил в беззащитную спину!

Женщина? Хорошо! Дубинкой — сверху вниз, щитом — вбок, и все тем же каблуком вомни в брусчатку. Чтобы не цеплялась за ноги, пытаясь повалить!

Вперед, боец, вперед! Рядом друзья, в руке дубинка, впереди — толпа, а над тобою — громадное синее небо…

Если сегодня ты позволишь себе быть слабым, если, застыв над головой большеглазого подростка, не ударит в полный размах твоя рука, завтра эту синеву затянут дымы. Заполыхают на перекрестках люди, вдетые в автомобильные шины, полетят из окон на подставленные самодельные пики орущие младенцы, и уже не дубинками придется усмирять тех, кто ничего не захочет слышать, но остро заточенными саперными лопатками.

А промедли твой командир еще всего только день, из чердачных щелей станут палить снайперы.

И вот тогда-то, увидев кровь, много, много красной и теплой крови, сосчитав израненных друзей, ты и сам превратишься в зверя. И худо придется тогда даже тем, кто ни сном ни духом не собирался жечь и громить. Ты станешь врываться в дома и крестить очередями от бедра всех, без разбора, не щадя правых и не отличая их от виноватых…Помни об этом, боец!

Так пусть же лучше в этот первый день не знает жалости святая дубинка твоя, ибо в ней, единственной, залог жизни и благополучия многих, не умеющих и не желающих звереть!

А то, что уже через два-три дня тебя станут мучить ночные кошмары и кто-то из корешей застрелится, не видя иного выхода, а кто-то сядет на иглу, и то, что командира отдадут под трибунал и уволят «за превышение полномочий»… ну что ж, боец, это и есть профессиональный риск.

Ты знал, на что шел, и ты сделал то, что должен был сделать. И пусть проклинают тебя сколько хотят непогибшие жители планеты, не сгоревшей благодаря тебе, твоей дубинке и твоим корешам…

Да, господин подполковник понял бы все. И приказал бы сипаям гнать и нещадно бить толпу, выколачивая из дурных туземных мозгов пагубные мысли».

Можно еще многое сказать о буквально завораживающей читателя вершининской философской дилогии, но подумалось, что впечатление от нее лучше всего передать булгаковскими строками… «Он видел синюю, бездонную мглу веков, коридор тысячелетий. И страха не испытывал, а мудрую покорность и благоговение».

Переданные доспехи



Если настоящий писатель возвращается к своим старым книгам – значит, это уже будет совсем иная книга, иная, несмотря на старые действующие лица и частично сюжет. Значит, писатель понял что-то предельно важное и не хочет оставить в Вечности то, что уже считает неправильным, хочет донести до читателей какую-то выстраданную и понятую им конечную истину…

В этом я еще раз убедился, прочитав ранее, увы, неизвестный мне роман классика фантастической литературы Льва Вершинина «Доспехи бога».

Когда-то давно мною с огромным удовольствием был прочитан положенный в его основу роман «Возвращение короля», написанный в целом на традиции философии русского космизма и содержащий в себе явный, пусть и не акцентируемый автором, заряд исторического оптимизма. Хотя Вершинин пытался, скорее, его замаскировать, подчеркивая внутреннюю опустошенность, болезненный профессиональный провал и неудавшуюся любовь главного героя.

Однако это только делало более рельефным авторскую уверенность в том, что вышедшее в космос человечество сможет отречься от старого зла, сопровождавшего всю его историю. Сможет не только само нравственно переродиться, но и направить на лучший путь менее развитые цивилизации. Последнее в романе было неразрывно с дальнейшим движением к звездам, как части «нравственного закона внутри нас».

«Возвращение короля» стало интереснейшим авторским симбиозом вечного стремления в космос Циолковского, когда сама Земля рассматривалась как «колыбель», а будущее было в звездном небе, в других мирах и федоровской «философии общего дело». Правда вершининское «общее дело» значительно тоньше наивного и квазирелигиозного желания воскрешения мертвых и личного бессмертия. В «Возвращении короля» - это попытка сделать историю, хотя бы в далеком приближении, морально ориентированной.

«Доспехи бога» - совершенно иная книга. В ней нет больше и капли надежды на возможность сделать человечество, а, вместе с ним и его историческое развитие, направленным на что-либо высокое, выходящее за границы утилитарного прагматизма. Для автора не вызывает сомнений, что человечество так и останется навсегда вереницей слепцов… Он явно видит те же сны, что и некогда потерявший веру и надежду генерал Хлудов.

Несомненно - человечество способно к высоким взлетам, в том числе создавая империи, которые сами по себе символ преодоленного эгоизма, «жизни ради други своя». Но эта победа высшего (да, высшего, несмотря на пути их создания) над низшим, оказывается временной – в итоге, оттянутая тетива бьет сильнее и бесконечно повторяющееся настоящее возвращается к исходной точке.

«Вереницы слепцов, которым сохранили жизнь, бродят нынче по дорогам, цепляясь за одноглазых поводырей, и жирные черные птицы вопят над Империей».

В этом образе планеты Брдоквы сама Земля, история которой, как ясно автору, напоминает даже не столько спираль, сколько замкнутый круг.

Институт экспериментальной истории уже не та организация, что в «Возвращении короля» - пусть не наивно-филантропическая, но, все же, реально ставившая целью помочь цивилизациям развиваться, избежав страшных и кровавых ошибок землян. Теперь это совершенно несентиментальная структура Федерации, действующая в интересах власти и лишь лицемерно прикрывающаяся заботой о чужом благе.

По сути «незапланированное вмешательство», с которым борется посланник Института, точнее сама идея подобного вмешательства – последняя попытка руководствоваться идеями нравственности, а не бездушного утилитаризма. Попытка в целом успешно ликвидируется и понятно, что больше подобных рецидивов не будет. Это уже никогда не будет болью для «высокоразвитой» Федерации, а по сути всей земной цивилизации – она навсегда погрузилась в вечную нравственную дрему. Замечу, что подобные аллюзии мастерски рассыпаны по чрезвычайно насыщенному событиями тексту и их отгадывание не менее занимательно, чем расшифровка сверхзакодированной «Алисы в стране чудес».

«— Не больно? Не больно? — спрашивает он, манипулируя иглами над моей спиной; ответы не нужны, он и так прекрасно знает, когда больно, а когда — нет.
Можно дремать с чистой совестью».

Но, как и во всех вершининских произведениях, при общей цивилизационной или нравственной катастрофе, все же всегда есть люди, в которых остается что-то «странное» (как пишет уже Putnik1).

Они не «последние герои», даже не бессильные, но гордые своей принадлежностью к безвозвратно погибнувшей, но великой цивилизации «последние римляне». Им в целом вполне комфортно в «новом дивном мире», тема которого, как предупреждение Кассандры, как неуслышанный сдавленный крик проходит через все творчество Вершинина.

Обычные люди, со всеми их слабостями, включая конформизм и нежелание плыть против течения, которое все равно неминуемо снесет сопротивляющихся. Показательно, что в отличие от «Возвращения короля», представитель ИЭП вполне успешен во всем – даже любовь у него приносит радость, а не страдание. И его личный успех только еще явственнее подчеркивает крушение великого, априори «непрагматического», что было в земной цивилизации. Подчеркивает, что, несмотря на все происходящее на Брдокве, она парадоксальным образом несравнимо ближе к подлинным ценностям, чем благополучная Земля.

Но оставшаяся в этих вершининских героях крошечная крупинка «странного» заставляет их делать непонятные, «странные» поступки. Поступки-символы, которые для самой Земли и ее обитателей априори ничего решить не могут, но показывают, что тяга к «странному» остается даже в опустошенных душах. Добившийся успеха посланец Федерации неожиданно отдает свои, ставшие ненужными «доспехи бога», (по сути, символически - доспехи былого пусть жестокого, отнюдь не похожего на ангелов, но рыцарства) так разительно непохожему на новых землян мятежнику Тоббо. Он, кажется, сам не совсем понимает зачем это делает, но понятно, что таким образом происходит передача всего высокого, что было в человеческой цивилизации. «Доспехи бога» передаются их бывшим обладателем как священное сокровище, как легендарный священный Грааль. Он подсознательно надеется, что жестокие, «неразвитые» люди Брдокве сумеют, в отличие от землян, сохранить переданную Традицию.

Да, «Доспехи бога» безусловно пропитаны историческим пессимизмом. Но одновременно роман и призывает вспомнить о вечном внутри человеческих душ. О том неистребимом «Солнечном царстве», которое остается всегда с нами, несмотря на крушение империй, цивилизаций, идей и идеалов. Все остальное, казавшееся столь важным, оказывается лишь поблекнувшей и никому больше не нужной мишурой…

«Ведь он, столько лет звавший людей к Солнечному Царству, в последние годы ни разу не вскинул голову, чтобы посмотреть на ясное предвечное светило».

И в книге задается все тот же, так и не получивший ответа, вопрос из такой же пророческой, как и «фантастика реализма» Вершинина, «Белой гвардии»: «Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звезды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле. Нет ни одного человека, который бы этого не знал. Так почему же мы не хотим обратить свой взгляд на них? Почему?»