Category: общество

Три разговора о Вечной России





Еще раз убедился, что одно из лучших душевных болеутоляющих, тот самый «опиум для народа», позволяющий если не совсем забыть о происходящем сейчас необратимом конце русской цивилизации, то приглушить боль – это книги Льва Вершинина. Совсем фантомные боли они убрать не в силах, но позволяют отвлечься – обратиться, как писал Розанов в «Апокалипсисе нашего времени» к «временам стройным, к временам ответственным, к временам страшным», к настоящей жизни духа, так концентрированно выраженной в блестящей, независимо от жанра, вершининской прозе.

Специально взял для прочтения совершенно разноплановые вещи, что при последовательном чтении придает ему особый вкус – словно запивать горячий турецкий кофе холодной водой. Но отобранные книги удивительным образом сложились в нечто единое, как будто освещая известную автору истину с разных сторон. В итоге от трех, наполненных символизмом, произведений впечатление сложилось как от единой трилогии, и вспомнились гениальные соловьевские «Три разговора» - оставшаяся навсегда в сокровищнице русской мысли попытка провидения будущих судеб России.

Да, это были именно три разговора – казалось бы, совершенно о разном, но в итоге все же о России, как высшем проявлении духа, Вечной России вне времени и пространства.

«Первый год республики» - давно классика альтернативной истории, «У подножия вечности», конечно же не просто фэнтези, а присущий только Льву Рэмовичу жанр историко-мифологической философской притчи и «Ущелье трех камней» - предельно жесткий рассказ о подвиге одиночки, когда жизнь сознательно отдается во имя существования своего народа.

Не буду детально пересказывать сложные и оттого еще более увлекательные сюжетные построения первых двух книг, но замечу, что обе они говорят про, по сути, день сегодняшний через призму истории.

«Первый год республики» построен на вполне исторически правдоподобном допущении, что в декабре 1825 года мятеж декабристов был подавлен только в Петербурге, а на Юге победил, и образовалась «Российская республика». Ни малейшей натяжки с точки зрения исторической правдоподобности здесь нет – будь руководители «Южного общества» немного более решительны и в обстановке всеобщей неуверенности междуцарствия победа была вполне достижимой.

Дальнейшее – это рассказ о новой геополитической реальности, где одновременно с Российской империей появилась на Юге и Российская республика. Детально и многопланово прописана вся новая «большая игра» - бесконечные внешние и внутренние войны, мирные договора, сражения и планы геополитических игроков.

Особенно интересно, что почти все персонажи – реальные исторические лица и крайне увлекает показ, как они бы действовали не в текущей, а альтернативной реальности. Скажем, в новой реальности генерал Паскевич становится героем взятия Чернигова, что дает возможности империи отобрать у республики Левобережную Украину.

Не менее интересно выписаны и перипетии внутренней политики новообразованного государства. При всем том, что империя вовсе не рисуется в слащавом духе «России, которую мы потеряли», республика кажется очень похожей на реальность взявших власть «бесов» Достоевского, немедленно начавших выяснять отношения друг с другом по примеру старых большевиков.

Например, ранее благословивший мятеж декабристов и очень похожий на отца Звездония из романа Войновича отец Даниил пастырски уговаривает (a-la энкаведист из кестлеровской «Слепящей тьмы») декабриста Волконского, чтобы он сознался в выдуманной антигосударственной деятельности не только в отношении себя, но и движения младороссов «во имя интересов республики».

Несомненно, книгу можно считать стоящей в одном ряду с «Бесами», но только этим – показом революционной бесовщины она не исчерпывается. Явно проводится идея, что зерно здоровой государственности в конечном итоге всегда прорастает через все, и результат получается неожиданным для создателей первоначального проекта. Невольно вспомнилась констатация Василия Шульгина 1921 года о том, что «Белая идея победила под Красным знаменем».

Однако совершенно неверно было бы считать книгу проявлением, пусть и в самом тонком виде, охранительской идеологии. Хотя, конечно, писатель явно согласен с мнением о событиях декабря 1825 года самого входившего в состав Северного общества Чаадаева. Последний, при всем неприятии правления Николая I, высказывался в духе, что выступление декабристов отбросило России на полвека в развитии, сделав на длительное время невозможными реформы сверху. Относясь без всякой симпатии к идеологии декабризма, автор все же показывает крошечное зерно национальной государственности в нем, которое в итоге и побеждает.

Но если даже самого крошечного зерна нет или, хуже того, оно ядовито, то получается изначально мертворожденный и разлагающийся на глазах кадавр, в котором нет ничего, кроме криминально-бюрократической вертикали, мечты масс о домике с кабанчиком и поддельных скреп с фальшивой позолотой.

Не менее философски сложной вещью является и «У подножия вечности», действие которой происходит на Руси во время нашествия Батыя. Книга, несмотря на совершенно иной жанр и авторский стиль, показывает новые грани все той же идеи самосохранения народа и его государственности благодаря наличию здорового духа.

В книге явно чувствуется глубокая евразийская составляющая, но уже не на уровне произведений первых русских евразийцев-эмигрантов. В книге идеи Трубецкого и Савицкого не повторяются, а развиваются и переходят на новый уровень. Кажется, это единственный пример, когда философская система, причем глобального характера, получает развитие не в новых философских произведениях, а художественной прозе. «У подножия вечности» показывает глубинное переплетение и сложный взаимный синтез трех культур – русской, степной и китайской. Последняя совершенно игнорировалась классическими евразийцами, что придало их теории явно не завершенный вид, и она подвергалась справедливой критике за фрагментарность.

На все более сгущающемся, так до конца повествования и оставляющем неразгаданные загадки, мистическом фоне в нескольких историко-мифологических плоскостях показывается один из тяжелейших исторических периодов Руси. Очень сильное впечатление производит описание таинственной и страшной лесной тьмы, все время надвигающейся на защитников земли русской. Надвигающейся и потом бесследно пропадающей, как все иноплеменные нашествия на Русь. И только постепенно начинаешь понимать этот авторский символизм. Тьма извне никогда не поглотит русскую землю пока силен дух России, но внутренняя накроет все, как только он ослабеет, и тогда начнутся подлинные русские «темные века».

Не меньшее впечатление и от картин ярко и образно описанных эпических битв языческих богов, каждый из которых олицетворяет дух своего народа. Впрочем, постепенно приходит понимание, что это не смертельные битвы и разные, питаемые народными эгрегорами веры, если и не сливаются в одну, то подпитывают друг друга и в конечном итоге должны образовать некое «множественное единство», на чем и была основана впоследствии Российская империя.

Однако, несмотря на обилие крови и тяжелых сцен нашествия, мрачного впечатления книга никоим образом не производит – ее смело можно назвать «оптимистической трагедией».

«У подножия вечности» вся проникнута верой в Россию, дух народа которой сильнее самого страшного внешнего врага. Думаю, что не будет преувеличением назвать это произведение гимном Вечной России, которой бесконечно дорог каждый ее сын и дочь.

«И вовеки пребудет великая Мать, пред которою все равны и ни один не отличен; на всех хватает любви, и надежды, и веры, и мудрости ее, на всякую речь и для всякого племени; нет избранников у нее и отверженных нет, от золотых церквей до башен, увенчанных крутым полумесяцем, и до идолов тихих, вкушающих благовония в кумирнях-дацанах, и до идолов громких, попивающих бубенный стук на студеных ветрах белых просторов; и чужой, придя к ней, станет своим, и своего, явившись в тяжкий час, ободряет, что недаром живет; и всякий добрый обычай приемлет, и любой язык, и каждому родные песни поет над колыбелью, и каждого молитвою провожает в последний путь; лютых врагов превращает она в друзей, а товарищей – в кровных братьев; смешав кровь, отвергает пролитие крови, но тот, кто крови детей ее жаждет, захлебнется своею, и оплачет она павшего безумца; и блудные сыновья, слепо глумившиеся над ней, возвращаются в свой час, не умея быть без нее, и прощает она их и вновь принимает в объятья свои; когда же, себя лишь любя, разрывают ее, вновь вопреки всему срастаются рассеченные куски, и снова, и вновь, и опять встает, пока живы те, кому радостно светлое имя ее, и так будет всегда, до конца, скончанья же ей нет, имя же ей – Россия!»

Даже происходящая на наших глазах русская трагедия не делает этот русский гимн, «Патетическую сонату» в прозе менее убедительным и проникновенным, доходящим до самой глубины души. Да, Лев Рэмович уже не в беллетристике, а своей непревзойденной аналитике признает, что России, как великого государства, государства-цивилизации больше нет, а на ее останках копошатся могильные черви Москвы, Киева и прочих бантустанов. Они уничтожили русскую империю, но бессильны перед Вечной Россией, которая «сраму не имет» и отныне и до скончания времен останется в сфере недоступного земным владыкам духа. И пусть без России, но продолжает существовать русский народ. Впервые в истории великий стал народ остался без собственного государства, но опыт евреев и армян доказывает, что это, хоть и сугубо теоретически, не «конец истории».

И как будто завершает трилогию (пусть эти книги автор изначально и не планировал объединять) – «Ущелье трех камней» о подвиге спасения безгосударственного народа. И здесь уже приоритеты расставляются абсолютно четко и недвусмысленно, автор ставит точку в своих размышлениях о народе и государстве.

Перспективный офицер турецкой армии, кавалер высших боевых наград майор Овсепян мог бы и дальше служить, получая новые звания и ордена, но для этого надо было отречься от своей веры и народа. И выбор был нелегок не из-за примитивно-карьерных соображений. Дело даже не в том, что армия была всем для майора. Он искренне и наивно верил, что после переворота младотурков Османская империя стала общим домом для всех населяющих ее народов. Подобно тому, как многие наивные и излишне эмоционально впечатлительные русские патриоты поверили, что смена Ельцина на Путина сделает режим больше не антирусским.

Но когда встал выбор между служением людоедскому государству и своему народу майор не поколебался, что и привело его с верным льюисом к последнему бою с курдами на горной тропе «за други своя».

И недаром символично показано, что прикрываемые пулеметом майора несчастные армяне рвались к находившимся за перевалом русским войскам, зная, что только там спасение. Это было время, когда Россия еще была Россией… Время, когда у русских и всех угнетенных мира были «свои», почти всегда готовые заступиться за слабых и гонимых.

Не знаю кому как, но мне сразу вспомнился один прошедший добровольцем несколько войн отставной полковник госбезопасности, говорящий с аристократическим "гвардейским акцентом". Он, многажды смотревший смерти в лицо, точно также выбрал жертвенно-безнадежное служение народу коварной ласке пытавшихся купить его сильных мира сего и пришел к аналогичному с Львом Рэмовичем выводу, что «РФ» не Россия. Да, не Россия, но русский народ, пусть и постоянно уменьшаясь в численности и отдавая свои земли пришельцам пока остался на обломках убитого кремлевскими иудами государства.

Именно поэтому вся трилогия, в том числе ее завершающая и самая беспощадно жесткая часть, дарит надежду. Евреи почти две тысячи лет повторяли «в следующем году в Иерусалиме» пока, наконец, не добились этого. Вопрос только есть ли у русского народа время на подобное ожидание и силы на подобные жертвы... Для меня очевидно, что нет, но, возможно, Лев Рэмович даст другой ответ на него не только в аналитике, но и новой книге, читая которую можно будет уйти от довлеющей и омерзительной суеты дня сегодняшнего и взглянуть в бесконечность.

Повесть об ушедших братьях

(без названия)
Появление в продаже прекрасно, с большим вкусом и любовью, изданного издательством «Селадо» двухтомника с историческим исследованием Льва Вершинина «Повесть о братстве и небратстве. 100 лет вместе» (https://www.chitai-gorod.ru/catalog/book/1057250/) стало огромным подарком для всех ценителей истории, литературы и философии истории.

До сих пор не могу нарадоваться этому приобретению, ставшему одной из самых ценных жемчужин домашней библиотеки. Хотя книга была буквально проглочена в несколько бессонных ночей, но пока так и не могу поставить ее на полку в библиотеку. Не могу лишить себя удовольствия взять иногда один из лежащих возле дивана томов, перелистать страницы и перечитать страницу-другую, открывая часто новые глубинные смыслы или просто получая наслаждения от изящества мысли и стиля.

Несмотря на то, что отдельные части Лев Рэмович уже публиковал в своем блоге, только прочитав это историко-художественно-философское исследование целиком, можно в полной мере составить впечатление о его грандиозности. Если брать аналог в художественной литературе, то по масштабности замысла книгу можно сравнить с «Войной и миром», среди исторических трудов - по количеству материала и концептуальности с «Римской историей» Теодора Моммзена, а в философии истории с глубиной и сложностью «Заката Западного мира» Освальда Шпенглера.

Неотъемлемая особенность всех предыдущих, не менее монументальных, исторических вершининских исследований по истории Африки и Латинской Америки – что это не только и, возможно, не столько, книги по отдельным историческим темам. Автору мистическим образом удается соединять в единое целое фундаментальное научное исследование с огромным количеством новых фактов и таким же новым взглядом на, казалось бы, ранее однозначно трактуемые исторические события, с подлинно высокой литературой и философией истории. Синтез трех начал делает вершининские «ликбезы» явлением уникальным в цивилизационной культуре Русского мира (не путать с одноименной кремлевской обманкой для восторженных дурачков).

Для сравнения можно вспомнить великолепные исторические романы-исследования живого классика Леонида Юзефовича, которые навсегда останутся в русской литературе и историографии, «Самодержец пустыни» и «Зимняя дорога». В них также детальное интереснейшее историческое исследование одновременно является высокой литературой и философским эссе, но посвящены они, пусть и чрезвычайно ярким, но локальным событиям отечественной истории. А «Повесть о братстве и небратстве» показывает не просто отдельную яркую страницу прошлого, а непонятным образом справляется с совершенно непосильной задачей исследования более чем столетней истории такой сложнейшей страны как Болгария, и притом в предельно запутанном контексте отношений с Российской империей и СССР.

Несмотря на всю легкость авторского стиля, позволяющего читать не только без напряжения, но и увлекаясь подробностями исторических хитросплетений как авантюрным романом, исследования Вершинина не имеют ничего общего с научно-популярным жанром, не говоря уже о любимой наностратегом фольк-историей.

Конечно, и речи нет о дешевых кустарных поделках для невзыскательного читателя a-la Мединский или Стариков, но и самые лучшие образцы научно-популярных исторических книг (например, великолепного специалиста по истории Третьего рейха Андрея Васильченко) принципиально отличаются от «Повести о братстве и небратстве». В первую очередь потому, что автор не популяризатор, пусть и очень талантливый, а подлинный Историк, самостоятельно ищущий истину, а не повторяющий сказанное ранее. Он не только показывает, но и старается объяснять события в неразрывной связи с прошедшими и будущими эпохами.

Вершинин - Историк именно с большой буквы, какими были в россии Соловьев, Ключевский и Тарле. Титаны, для которых история была несравненно большим, чем хронологический набор фактов. И как его великие предшественники – Историк, ощущающий исторический процесс во всей полноте и необъяснимой сложности.

Автор не просто дает читателю неимоверное количество ранее малоизвестного или вообще неизвестного фактажа, не просто увлекательно ведет повествование, но и дает возможность понять внутренний смысл минувшего, отбрасывающего тень и на день сегодняшний. Среди таких наиболее важных аспектов книги - до сих пор никем не затрагиваемая тема искусственного конструирования этноса, подобно тому, как это происходит сейчас в РФ с «российской» самоидентификацией, последовательно заменяющей имперско-русскую.

Македонская тема является одной из центральных в книге, и автор первый в исторической науке раскрывает суть технологии «македонизации», ставшей сейчас основой и для «эрефизации». Технологии, позволившей за исторически ничтожный срок, наиболее проникнутую национальным духом часть болгарского народа навсегда превратить в другой этнос. Этнос, навсегда утративший саму память о болгарских корнях и готовый теперь проливать кровь ради новой македонской идентичности, полностью принятой и усвоенной. Этнос, получивший, как из набора «Лего», искусственно сконструированную историю, национальную Церковь, новых национальных героев и новую культуру.

В книге чрезвычайно выразительно показывается трагедия фанатичного героизма лидеров одной из наиболее грозных террористических организаций в истории, на счету которой, в том числе, убийство короля Югославии Александра и министра иностранных дел Франции Луи Барту, страшной некогда ВМРО. Но все самопожертвование и беспощадность ВМРО не смогли предотвратить отторжения от болгарского народа его неотъемлемой части – не щадившие никого боевики не смогли противостоять несравненно более мощным внешним силам, нашедших предателей и в болгарских верхах.

Трагическим символом, пусть запредельно кровавого, но служения своему народу и идее национального воссоединения, показан вождь ВМРО Ванчо Михайлов, переживший свое время и полное крушение идеалов. Умерший в Риме в 1990 году, он жалел, что не ушел вовремя в болгарскую Валгаллу героев вместе с Владо Черноземски, а своими глазами увидел как народ, которому жертвенно служил, принял чужое имя.

Одновременно автором показывается и национальная трагедия болгарского народа в целом, в силу непреодолимых внешних обстоятельств, несмотря даже на триумф Первой балканской войны, лишаемого великодержавия, большей части национальной территории и части самого себя, а теперь и уходящего в историческое небытие.

В книге совершенно очевидна аналогия с современной трагедией самоубийства разделенного русского народа, когда, потерявшие память, его кровоточащие части радостно отказываются от былого величия и собственного будущего. Однако «Повесть о братстве и небратстве» показывает одновременно и принципиальное различие в процессах.

Болгария и подавляющее большинство ее национальных элит всеми силами пыталась восстановить национальное и территориальное единство, а от своих исторических территорий и части своего народа была вынуждена отказаться, после военных поражений во Второй Балканской и Первой Мировой войнах. Аналогов же 76% оскоплению и радостной добровольной эвтаназии бывшей Великой России в истории не было.

Чрезвычайно показательна и детально раскрытая фабула столетней трансформации политики Российской империи и СССР по отношению к Болгарии. Автору удалось исчерпывающе показать через болгарскую призму и весь путь, пройденный внешней политикой России в бытность ее великой державой.

Именно на болгарском, и в целом балканском, направлении Петербург сделал наибольшее количество ошибок. Причем, ошибок стратегического характера, имевших роковое влияние не только на двусторонние отношения и влияние России на Балканах, но и общее положение империи.

Книга прямо указывает на эти роковые просчеты, иногда доходившие до откровенного предательства ближайшего союзника и действий против русских национальных интересов. Россия, сначала на Берлинском конгрессе поддалась на шантаж, пойдя на гибельный «компромисс» с западными «партнерами», а потом, имея абсолютное доминирование в освобожденной Болгарии и неограниченный спектр возможностей, добилась своей политикой того, что ее место в конечном итоге заняла Германия.

«Повесть о братстве и небратстве» показывает, что политический «прагматизм» является де-факто наиболее антипрагматичной линией поведения. Мелкие тактические выгоды, причем часто иллюзорные, делают впоследствии навсегда невозможным достижение стратегических целей. Петербург достаточно долго прагматично отступал в болгарском вопросе по, казалось бы, не самым главным вопросам (что значило какое-то македонское захолустье для империи!), а в итоге потерял все в Болгарии и нанес серьезнейший репутационный ущерб империи.

Вершинин детально показывает эту «политику упущенных возможностей», как Россия своими руками готовила себе будущую геополитическую катастрофу на Балканах, ставшей одним из спусковых крючков гибели трехсотлетней романовской монархии.

Но автору удается, не ретушируя фатальные просчеты российской политики в Болгарии, показать, что это были, как правило, именно отдельные провалы имперского курса. Провалы, а не ее суть, как у симулякра «Российской Федерации», сделавшей внешнюю политику, национальную измену и предательство союзников синонимами.

В книге нет и близко лакировочного образа «России, которую мы потеряли», но и без этой натужной сусальности показывается все величие той, подлинной, сраму не имущей, России. Величие, проявлявшееся даже в ее ошибках, часть из которых была сделана из лучших побуждений или из-за излишнего доверия западным державам. Причем доверия искреннего, как проявление духа того наивного времени ожидания всеобщего мира, а не презрения к своей стране и желания устроить семейное гнездышко на Западе, как у шойгу-калантарянов.

Да, за потоки пролитой при освобождении Болгарии русской крови, за весь героизм русских людей положивших живот свой за други своя, Россия не только ничего не приобрела, но и получила вместо преданного союзника не без причин ожесточенного противника. Но, параллельно с провалами на Балканах, как дает понять автор контекстом излагаемого, на других направлениях Империя действовала твердо, последовательно, как подлинно великая держава и внушала уважение к русскому имени.

Аналогично нет в исследовании умиления и в отношении советской политики, далеко не всегда удачной, а иногда имевшей и трагические последствии. Как это произошло, например, с безумными послевоенными репрессиями коммунистической власти, подражавшей Москве в поиске мнимых «врагов народа». Однако, несмотря на это, СССР сумел исправить большинство ошибок царского периода и выбрать в отношении Болгарии правильный курс. Единственное, что Москва не сумела исправить – не удалось вернуть утраченных болгарских земель, и книга подводит читателя к мысли, что есть в истории необратимые процессы.

Подобной авторской философии истории в книге немало, но Вершинин не повторяет слепо мысли Шпенглера, Данилевского или Гумилева, хотя и во многом разделяет их концепции. В книге совершенно очевидна собственная оригинальная философия истории основанная, как и все исторические и чисто литературные работы Вершинина, на принципе леонтьевского эстетизма, согласно которому честный враг всегда предпочтительнее фальшивого друга. Принципе, лучше всего в поэтической форме выраженным великим Киплингом, недаром так трепетно любимым автором.

Но нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род,
Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает?

Вершинин никого не судит – он отдает должное и мученикам ВМРО и героям-коммунистам, сражавшимся за монархию и умиравшим за социалистическую Болгарию, правому традиционалисту Александру Цанкову и основателю БНР Георгию Димитрову. И это не всеядность, а усталое понимание подлинного мудреца, что любая идеология преходяща, а красота подвига и самопожертвования, верности своим идеям и соратникам остаются навсегда, и неважно помнят ли о них последующие поколения.

Книга еще уникальна и следующим – она, вне всякого сомнения, будет чрезвычайно интересна и тем, кто раньше вообще не интересовался Болгарией. По гамбургскому счету, книга не столько о Болгарии и России. Она о вечном, об Истории, ее повторяемости и никогда не выученных уроках, а, главное, о людях в истории.

Исследование заканчивается на времени, когда в катастройку уходил в невозвратимое прошлое СССР – последнее название принятое исторической Россией. И, несмотря, на всю вековую сложность взаимных русско-болгарских отношений, железный занавес, упавший над русской историей, автоматически означал и конец истории Болгарии. Оставшись без великого, пусть и не всегда разумного и справедливого, старшего брата, Болгария оказалась легко раздавленной Левиафаном глобалистского Интернационала, превратившись в очередную унифицированную марионетку, лишенную самого духа народа. Народа, еще совсем недавно, мечтавшего о создании Болгарской империи, болгарском знамени над Константинополем и воссоединении разделенного народа, а ставшего мелкой обслугой ЕС и НАТО.

Больше писать автору не о чем, и понятно почему продолжения книги не будет. Калинки с эффективными менеджерами в Москве и жалко-безропотные исполнители воли Запада в Софии, как и само пластмассовое время тотальной сдачи всего и вся, скучны для пера Мастера, пишущего о настоящих людях и настоящих временах.

Происходящее сейчас, безусловно, историческая трагедия непредставимого масштаба, обессмыслившая смерть десятков поколений русских и болгар. Но, в конце концов, о чем и говорит книга – в вечности навсегда останутся герои и праведники двух народов-братьев, весь потрясающий по силе духа эгрегор их истории. А то, что потомки не сумели сберечь переданное великое наследство, то просто в небесную книгу окончивших историческое существование народов будут записаны еще два – не первые и не последние. Разве что, их крушение вместо величественной античной трагедии представляет собой унылое шапито с бездарными актерами.

Переданные доспехи



Если настоящий писатель возвращается к своим старым книгам – значит, это уже будет совсем иная книга, иная, несмотря на старые действующие лица и частично сюжет. Значит, писатель понял что-то предельно важное и не хочет оставить в Вечности то, что уже считает неправильным, хочет донести до читателей какую-то выстраданную и понятую им конечную истину…

В этом я еще раз убедился, прочитав ранее, увы, неизвестный мне роман классика фантастической литературы Льва Вершинина «Доспехи бога».

Когда-то давно мною с огромным удовольствием был прочитан положенный в его основу роман «Возвращение короля», написанный в целом на традиции философии русского космизма и содержащий в себе явный, пусть и не акцентируемый автором, заряд исторического оптимизма. Хотя Вершинин пытался, скорее, его замаскировать, подчеркивая внутреннюю опустошенность, болезненный профессиональный провал и неудавшуюся любовь главного героя.

Однако это только делало более рельефным авторскую уверенность в том, что вышедшее в космос человечество сможет отречься от старого зла, сопровождавшего всю его историю. Сможет не только само нравственно переродиться, но и направить на лучший путь менее развитые цивилизации. Последнее в романе было неразрывно с дальнейшим движением к звездам, как части «нравственного закона внутри нас».

«Возвращение короля» стало интереснейшим авторским симбиозом вечного стремления в космос Циолковского, когда сама Земля рассматривалась как «колыбель», а будущее было в звездном небе, в других мирах и федоровской «философии общего дело». Правда вершининское «общее дело» значительно тоньше наивного и квазирелигиозного желания воскрешения мертвых и личного бессмертия. В «Возвращении короля» - это попытка сделать историю, хотя бы в далеком приближении, морально ориентированной.

«Доспехи бога» - совершенно иная книга. В ней нет больше и капли надежды на возможность сделать человечество, а, вместе с ним и его историческое развитие, направленным на что-либо высокое, выходящее за границы утилитарного прагматизма. Для автора не вызывает сомнений, что человечество так и останется навсегда вереницей слепцов… Он явно видит те же сны, что и некогда потерявший веру и надежду генерал Хлудов.

Несомненно - человечество способно к высоким взлетам, в том числе создавая империи, которые сами по себе символ преодоленного эгоизма, «жизни ради други своя». Но эта победа высшего (да, высшего, несмотря на пути их создания) над низшим, оказывается временной – в итоге, оттянутая тетива бьет сильнее и бесконечно повторяющееся настоящее возвращается к исходной точке.

«Вереницы слепцов, которым сохранили жизнь, бродят нынче по дорогам, цепляясь за одноглазых поводырей, и жирные черные птицы вопят над Империей».

В этом образе планеты Брдоквы сама Земля, история которой, как ясно автору, напоминает даже не столько спираль, сколько замкнутый круг.

Институт экспериментальной истории уже не та организация, что в «Возвращении короля» - пусть не наивно-филантропическая, но, все же, реально ставившая целью помочь цивилизациям развиваться, избежав страшных и кровавых ошибок землян. Теперь это совершенно несентиментальная структура Федерации, действующая в интересах власти и лишь лицемерно прикрывающаяся заботой о чужом благе.

По сути «незапланированное вмешательство», с которым борется посланник Института, точнее сама идея подобного вмешательства – последняя попытка руководствоваться идеями нравственности, а не бездушного утилитаризма. Попытка в целом успешно ликвидируется и понятно, что больше подобных рецидивов не будет. Это уже никогда не будет болью для «высокоразвитой» Федерации, а по сути всей земной цивилизации – она навсегда погрузилась в вечную нравственную дрему. Замечу, что подобные аллюзии мастерски рассыпаны по чрезвычайно насыщенному событиями тексту и их отгадывание не менее занимательно, чем расшифровка сверхзакодированной «Алисы в стране чудес».

«— Не больно? Не больно? — спрашивает он, манипулируя иглами над моей спиной; ответы не нужны, он и так прекрасно знает, когда больно, а когда — нет.
Можно дремать с чистой совестью».

Но, как и во всех вершининских произведениях, при общей цивилизационной или нравственной катастрофе, все же всегда есть люди, в которых остается что-то «странное» (как пишет уже Putnik1).

Они не «последние герои», даже не бессильные, но гордые своей принадлежностью к безвозвратно погибнувшей, но великой цивилизации «последние римляне». Им в целом вполне комфортно в «новом дивном мире», тема которого, как предупреждение Кассандры, как неуслышанный сдавленный крик проходит через все творчество Вершинина.

Обычные люди, со всеми их слабостями, включая конформизм и нежелание плыть против течения, которое все равно неминуемо снесет сопротивляющихся. Показательно, что в отличие от «Возвращения короля», представитель ИЭП вполне успешен во всем – даже любовь у него приносит радость, а не страдание. И его личный успех только еще явственнее подчеркивает крушение великого, априори «непрагматического», что было в земной цивилизации. Подчеркивает, что, несмотря на все происходящее на Брдокве, она парадоксальным образом несравнимо ближе к подлинным ценностям, чем благополучная Земля.

Но оставшаяся в этих вершининских героях крошечная крупинка «странного» заставляет их делать непонятные, «странные» поступки. Поступки-символы, которые для самой Земли и ее обитателей априори ничего решить не могут, но показывают, что тяга к «странному» остается даже в опустошенных душах. Добившийся успеха посланец Федерации неожиданно отдает свои, ставшие ненужными «доспехи бога», (по сути, символически - доспехи былого пусть жестокого, отнюдь не похожего на ангелов, но рыцарства) так разительно непохожему на новых землян мятежнику Тоббо. Он, кажется, сам не совсем понимает зачем это делает, но понятно, что таким образом происходит передача всего высокого, что было в человеческой цивилизации. «Доспехи бога» передаются их бывшим обладателем как священное сокровище, как легендарный священный Грааль. Он подсознательно надеется, что жестокие, «неразвитые» люди Брдокве сумеют, в отличие от землян, сохранить переданную Традицию.

Да, «Доспехи бога» безусловно пропитаны историческим пессимизмом. Но одновременно роман и призывает вспомнить о вечном внутри человеческих душ. О том неистребимом «Солнечном царстве», которое остается всегда с нами, несмотря на крушение империй, цивилизаций, идей и идеалов. Все остальное, казавшееся столь важным, оказывается лишь поблекнувшей и никому больше не нужной мишурой…

«Ведь он, столько лет звавший людей к Солнечному Царству, в последние годы ни разу не вскинул голову, чтобы посмотреть на ясное предвечное светило».

И в книге задается все тот же, так и не получивший ответа, вопрос из такой же пророческой, как и «фантастика реализма» Вершинина, «Белой гвардии»: «Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звезды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле. Нет ни одного человека, который бы этого не знал. Так почему же мы не хотим обратить свой взгляд на них? Почему?»

Хроники неправильного настоящего или национальное примирение в особых районах планеты Дархай




«Хроники неправильного завтра» - так называется старый роман одного из последних представителей великой традиции классической русской литературы Льва Вершинина.

Да, именно классической русской литературы, а не фантастики, хотя сам Мастер неизменно скромно называет себя фантастом. Лучшие произведения фантастики (не будем даже употреблять дурацкое заимствование из английского – фэнтэзи) – это все же Литература с большой буквы, для которой ничего не значат узкие жанровые ограничения, Литература, которая пишет в Вечность о Вечном. С таким же успехом можно назвать фантастом Михаила Булгакова, а автора захватывающего и чрезвычайно глубокого, показывающего истоки крушения русской государственности, «Ключа» Марка Алданова представителем детективного жанра.

Очевидно, что сейчас остались буквально единицы, последние представители уходящей навсегда этой великой Традиции, которых можно легко перечислить. На мой (не думаю, что сильно субъективный) взгляд – это, кроме Вершинина, Юрий Бондарев, Святослав Рыбас, Юрий Поляков, Леонид Юзефович. С последним их этой пятерки последних писателей Земли Русской уйдет безвозвратно и великая русская литературная Традиция, наполненная любовью и жалостью, несмотря на все его несовершенства, к простому человеку. О том, что останется не стоит и говорить – к русской Литературе это все равно отношения не имеет, как, впрочем, не имеет отношения к исторической тысячелетней России и весь хоровод мелких бесов под вывеской ЭрЭф.

Увы, только сейчас узнал, что у автора есть значительно увеличенная версия старого произведения – роман «Великий Сатанг», прочитанный мною одновременно с наслаждением и болью, которой буквально пропитаны страницы романа.

Почему автор решил вновь обратиться к старому тексту и, значительно его расширив, создал фактически новый роман вполне очевидно. Слишком велика и значима тема произведения, слишком много хотелось сказать и это уже не помещалось в объем «Хроники неправильного завтра».

И еще… Три слова заголовка действительно определяли саму суть и философское содержание старого романа. Но к 1996 году, когда вышел «Великий Сатанг», было очевидно, что это уже не хроники «завтра», а хроники дня сегодняшнего. И говорить о «неправильности» по отношению к неизменяемой данности – не более чем бессмысленное и бесплодное морализаторство. Верным в название остались только «хроники» и, пожалуй, это еще более отвечало сути книги, чем ранее. Тогда роман был скорее предупреждением, а «Великий Сатанг» - уже для констатация, постапокалипсис. Новая книга пишется Вершининым, как в «Мастере и Маргарите», «понимая и признавая» что исправить уже ничего нельзя…

Не стоит пересказывать содержание произведения, тем более оно слишком объемно, с большим количеством персонажей и сюжетных линий. По насыщенности событиями, масштабности роман похож на классические образцы русской исторической романистики, рассказывающей о судьбе людей попавших в неумолимые жернова истории, перемалывающие всех – правых и неправых. Впрочем, разница есть. В «Войне и мире» есть кровь и страдания, но они изначально локальный эпизод, не меняющий общего, в целом, правильного мироустройства. В «Белой гвардии» содержится некоторая надежда, что крушение основ временно, что, несмотря на кровь и страдания, все вернется к вечным ценностям, и снова надушенные женщины будут слушать оперу. Еще более важно, что в конечно итоге для Булгакова есть утешение в Боге, в понимании бренности земного. Алдановский «Ключ» написан в попытке понять - почему произошла великая русская катастрофа, он обращен в прошлое и тема будущего автором практически не поднимается.

В «Великом Сатанге», где кровь и страдания привычная, не вызывающая особых эмоций, обыденность планеты Дархай, нет надежды, что они закончатся, что восстановится «правильное». Нет у автора-агностика и надежды на потустороннее воздаяние, надежды на небесную справедливость. Для него все на этой земле, ставшей обителью зла, лжи и несправедливости – и никаких упований на небо. Для Вершинина в «Великом Сатанге», как для Ницше, «Бог умер»…Однако не верит автор и в возможность справедливости на этом свете. Справедливость для него тоже умерла.

В общем – это констатация человека, которому уже все ясно. Который, как лечивший Алексея Турбина доктор в «Белой гвардии» говорит, «что надежды мало, и добавил, глядя в Еленины глаза глазами очень, очень опытного и всех поэтому жалеющего человека, - «очень мало». Всем хорошо известно и Елене тоже, что это означает, что надежды вовсе никакой нет».

Да, еще раз подчеркну - жалеющий всех писатель понимает, что надежды нет. И это несравненно больше, чем просто разочарование в людях, даже в самой человеческой сущности. Думающая людь с планеты Земля в романе занимает незначительное место, она Вершинину малоинтересна. В книге несравненно больше настоящего, сильного зла – не боящегося проливать не только чужую, но и свою кровь. Залитая кровью бесконечной гражданской войны планета Дархай стала олицетворением мира без надежды, в котором былое «неправильное завтра» стала безвариантным «правильным настоящим». Дархай – это прекрасно созданный образ «бесконечно повторяющегося настоящего» из которого невозможно вырваться.

Дархай доказывает тщетность «больших» идей за которые умирают обитатели несчастной планеты. Идеи, которые перестают быть олицетворением добра или зла, справедливости или несправедливости. Справедливая война против императора (за которого, в свою очередь, сражались явно искренне верящие в него люди) ведет в никуда. Победа освободительной войны становится причиной ничуть не меньших кровопролития и несправедливости, а «Армия свободы» во главе с героическим вождем оказывается ничуть не лучше императорских карателей.

«Оранжевая Эра завершалась, корчась в наплывах гари, взбаламученной танковыми траками, и прославленные мозаичные витражи Высшего Чертога были разбиты вдребезги; лишь радужные осколки смальты хрустели под рифлеными подошвами солдатских сапог…»

В итоге ничего, «кроме разлетевшихся в прах иллюзий», идеи оборачиваются миражем, своей противоположностью в бесконечном чередовании и хороводе зеркальных отражений. Официальная пропаганда победивших борцов за Свободу так же лжива, как у свергнутого императора, лживы и подлы все их действия. Победа вождей восстания традиционно обращается поражением простых повстанцев, проложивших им дорогу к неограниченной власти.

Одновременно не менее отвратителен автору и свергнутый император… Отвратителен явно не только и не столько нечеловеческой жестокостью своих защитников, но и подлой трусостью. Отвратителен тем, что увозит с собой при бегстве, а коллекцию пилочек для ногтей.

Еще раз, кстати, поражает какая-то пророческая прозорливость автора… У всех еще на памяти бегство другого «императора», который спасал не верных ему солдат, а вывозил на вертолете из Межигорья костюмы. История тогда развивалась словно по Вершинину, причудливо показывая обращение идей в свою противоположность. Тогда, солдаты «императора», которые по иронии судьбы походили на наивных идеалистов из дархайской «Армии Свободы» были преданы и проданы, как потом были преданы и проданы идеи «Русского мира», за которые стояли противники майдана и обратились в ничто. Идеи, за которые выступали их противники, были мертвы изначально, но дали возможность победить «живым мертвецам» и властвовать смерти над жизнью.

И, наконец, на склоне дней
Вдруг понимает человече
Тщету надежд, тщету идей...
«Иных уж нет, а те далече»

«Великий Сатанг» - лучшая иллюстрация не только «тщеты идей», которые являются миражом, бесконечным обманом, приманкой для лучших, подобных солдатам «Армии Свободы», но и «тщеты надежд», что хоть в какой-то из них есть вечное добро, вечные ценности. Автор подводит читателя к пониманию того, что вечна ценность только человеческой жизни, жизни близких и любимых. Нельзя жертвовать ими ради идей, как бы обманно великими они не выглядели…

Человек рассматривается alter ego автора, бывшим папой Бенедиктом XXVII (еще одно пророчество, если вспомнить странную судьбу отстраненного от власти через много лет после написания романа папы-традиционалиста Бенедикта XVI) изначально несовершенным: «при создании сего двуногого, лишенного перьев чуда, человеком именуемого, то ли нечто не додумалось, то ли вообще под конец квартала в серию запустили. Потому как мало ему, что, едва родившись, уже первый шаг к могилке делает. Он же, кретинище, еще и ускоряет шажки. Бегом бежит. Галопом!.. Если же хоть что и остерегает его, так разве инстинкт самосохранения. Однако же плохо остерегает. Ведь как ни крути, а любое действие, дети мои, именно любое, ведет к разрушению; что-то, может, и спасешь, зато нечто иное, спасая, погубишь наверняка и, пытаясь помочь, все равно ничем никому не поможешь».

Однако при всем своем несовершенстве именно человек является в романе подлинной (и единственной) ценностью, в отличие от псевдоценности идей.

Великая идея оборачивается в мире постапокалипсиса великим предательством и то, что хочет сказать Вершинин очень походит на выступление полковника Турбина из «Дней Турбинных» перед преданными своим же командованием юнкерами, выступившими с верой на зашиту Киева.

Еще большее отвращение, чем Дархай, вызывает описанная автором родная планета, на которой нет больше войн и армий. Она несравненно более лицемерна, чем Дархай. Там зло все же откровенно в своих действиях, а его адепты с двух сторон (ибо добра не осталось и у его былых защитников) отдают за него свои жизни. Выглядящая мирным, благополучным оазисом Земля своим лицемерным «миротворчеством», сочетаемым с поставками воюющим «дикарям» оружия, делает смертельное безумие на, по сути, презираемом ей, «несакральном» Дархае бесконечным. «Дальнейшее развитие получают идеи национального примирения на планете Дархай. Теперь оно пришло и в древний город Барал-Гур…»

Показательно, что у автора нет ничего от ставшей библией глобализаторского, презирающего «отсталые культуры» доапокалиптической эпохи, с их «устаревшими» традиционными идеями повести «Трудно быть богом». Нет и тени «прогрессорства»… Напротив, показывается недопустимость попытки «быть Богом», демонстрируется, что это не искреннее заблуждение, а сознательная ложь – просто удобная псевдоидея для достижения своих корыстных целей.

Ничего, кроме ценного фрукта боэция, землянам на Дархае не нужно – и ради него они равнодушно смотрят на ставшую царством смерти планету, ставшую адом для ее обитателей. Ради этого, возможности контроля над планетой для беспрепятственного получения боэция и идет спектакль миротворчества и национального примирения.

В итоге, автор показывает, что ситуация на Дархае пришла в "норму" - там перестали убивать...Но это обманчивый оптимизм - планета просто стала ближе к Земле, вышла на новый уровень лжи. Люди остаются жить, но внутри у них пустота...Вряд ли это можно назвать позитивным финалом.

Если в то время, когда вышел «Великий Статанг», это могло выглядеть как аллегорическое изображение мира победившего в холодной войне глобализма, то сейчас приходит понимание, что замысел автора намного глубже.

На наших глазах национальное примирение приходит в бесчисленные Барал-Гуры и одинаково в глазах их жителей выглядят местные убийцы и «освободители». В конечном итоге, рано или или поздно, там воцарится мир, как на Дарахае, но нельзя вернуть ни потерянные жизни, ни убитые навсегда души.

Недаром сатанги в романе целенаправленно изображены как некие гибриды между ангелами и чертями – таким образом свет и тьма взаимно аннигилируются. Вместо них образуется пустота, ничто, ницшевское «по ту сторону добра и зла».

Сатанги внешне изображаются как скорее доброе начало – они выступают против насилия, за роспуск армий. Но идущее от сатангов благо (а по сравнению с тотальным насилием Дархая – это благо несомненное) – это не добро, а функция. Насилие для сатангов – просто нефункционально, отвращение к нему не более, чем неприятие совершенным, отстраненным от моральных категорий, разумом неэффективных технологий. Дархай – это Земля в прошлом, мир в котором правят примитивные императоры и харизматические вожди. Но в последних осталось еще что-то человеческое, даже в их зле, зле все же человеческом, а на Земле уже нет ничего кроме тотальной лжи…

Дивный новый мир в изображении Вершинина, мир который все более обретает реальные очертания, выглядит как царство постапокалипсиса, в котором исчезло человеческое начало. Постапокалипсис в книге не примитивный мир после катастрофы, как любят изображать фантасты. Все значительно хуже – это мир, в котором больше не осталось великих идей, в в бесконечности зеркальных отражение они неизменно становятся противоположностью самим себе. Вместо великих пришли розовые симулякры ненасилия сатангов, в которые все более превращаются сами люди.

Но, все же, люди еще остались. Со всем их несовершенством, но люди…И, значит, жизнь продолжается и в постапокалипсисе…И обладающий вечной мудростью Бенедикт это и пытается донести до понимающих, объяснить, что кроме любви и заботы о ближних – все остальное иллюзия…

Памяти Леонида Брежнева

Оригинал взят у 0lga_marple в Памяти Леонида Брежнева
Оригинал взят у ppetrovichh в Памяти Леонида Брежнева
Оригинал взят у filin_dimitry в Книга Памяти... Леонид Брежнев...
Леонид Ильич Брежнев скончался во сне в ночь на 10 ноября 1982 года на государственной даче «Заречье-6».
Леонид Брежнев умер 10 ноября 1982 года от внезапной остановки сердца во время сна. Смерть лидера СССР потрясла весь Советский союз, который на несколько дней погрузился в траур. По данным историков, здоровье Брежнева уже с начала 1970 года дало сбой, когда генсек практически не спал сутками из-за Пражской весны.

Брежнев


Collapse )

Нет никакой «моей страны»

Оригинал взят у lex_kravetski в Нет никакой «моей страны»
Именно так, вы не ослышались. Нет никакой моей страны, как и моего народа.

Они когда-то были. Не так ещё давно — я помню.

Страна, объявившая эксплуатацию недопустимой, университетское образование — самоценным и каждого гражданина — достойным. Достойным образования, здоровья, доступа к культуре и науке, для каждого, кто готов над этим работать, саморазвития и владения общенародным достоянием.

Народ, считавший людей Земли — братьями, работу на благо общества — почётной, а на себя и на кровопийцу — постыдной; книги — источником знаний, творчество — уделом всех до единого.

Collapse )