Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Три разговора о Вечной России





Еще раз убедился, что одно из лучших душевных болеутоляющих, тот самый «опиум для народа», позволяющий если не совсем забыть о происходящем сейчас необратимом конце русской цивилизации, то приглушить боль – это книги Льва Вершинина. Совсем фантомные боли они убрать не в силах, но позволяют отвлечься – обратиться, как писал Розанов в «Апокалипсисе нашего времени» к «временам стройным, к временам ответственным, к временам страшным», к настоящей жизни духа, так концентрированно выраженной в блестящей, независимо от жанра, вершининской прозе.

Специально взял для прочтения совершенно разноплановые вещи, что при последовательном чтении придает ему особый вкус – словно запивать горячий турецкий кофе холодной водой. Но отобранные книги удивительным образом сложились в нечто единое, как будто освещая известную автору истину с разных сторон. В итоге от трех, наполненных символизмом, произведений впечатление сложилось как от единой трилогии, и вспомнились гениальные соловьевские «Три разговора» - оставшаяся навсегда в сокровищнице русской мысли попытка провидения будущих судеб России.

Да, это были именно три разговора – казалось бы, совершенно о разном, но в итоге все же о России, как высшем проявлении духа, Вечной России вне времени и пространства.

«Первый год республики» - давно классика альтернативной истории, «У подножия вечности», конечно же не просто фэнтези, а присущий только Льву Рэмовичу жанр историко-мифологической философской притчи и «Ущелье трех камней» - предельно жесткий рассказ о подвиге одиночки, когда жизнь сознательно отдается во имя существования своего народа.

Не буду детально пересказывать сложные и оттого еще более увлекательные сюжетные построения первых двух книг, но замечу, что обе они говорят про, по сути, день сегодняшний через призму истории.

«Первый год республики» построен на вполне исторически правдоподобном допущении, что в декабре 1825 года мятеж декабристов был подавлен только в Петербурге, а на Юге победил, и образовалась «Российская республика». Ни малейшей натяжки с точки зрения исторической правдоподобности здесь нет – будь руководители «Южного общества» немного более решительны и в обстановке всеобщей неуверенности междуцарствия победа была вполне достижимой.

Дальнейшее – это рассказ о новой геополитической реальности, где одновременно с Российской империей появилась на Юге и Российская республика. Детально и многопланово прописана вся новая «большая игра» - бесконечные внешние и внутренние войны, мирные договора, сражения и планы геополитических игроков.

Особенно интересно, что почти все персонажи – реальные исторические лица и крайне увлекает показ, как они бы действовали не в текущей, а альтернативной реальности. Скажем, в новой реальности генерал Паскевич становится героем взятия Чернигова, что дает возможности империи отобрать у республики Левобережную Украину.

Не менее интересно выписаны и перипетии внутренней политики новообразованного государства. При всем том, что империя вовсе не рисуется в слащавом духе «России, которую мы потеряли», республика кажется очень похожей на реальность взявших власть «бесов» Достоевского, немедленно начавших выяснять отношения друг с другом по примеру старых большевиков.

Например, ранее благословивший мятеж декабристов и очень похожий на отца Звездония из романа Войновича отец Даниил пастырски уговаривает (a-la энкаведист из кестлеровской «Слепящей тьмы») декабриста Волконского, чтобы он сознался в выдуманной антигосударственной деятельности не только в отношении себя, но и движения младороссов «во имя интересов республики».

Несомненно, книгу можно считать стоящей в одном ряду с «Бесами», но только этим – показом революционной бесовщины она не исчерпывается. Явно проводится идея, что зерно здоровой государственности в конечном итоге всегда прорастает через все, и результат получается неожиданным для создателей первоначального проекта. Невольно вспомнилась констатация Василия Шульгина 1921 года о том, что «Белая идея победила под Красным знаменем».

Однако совершенно неверно было бы считать книгу проявлением, пусть и в самом тонком виде, охранительской идеологии. Хотя, конечно, писатель явно согласен с мнением о событиях декабря 1825 года самого входившего в состав Северного общества Чаадаева. Последний, при всем неприятии правления Николая I, высказывался в духе, что выступление декабристов отбросило России на полвека в развитии, сделав на длительное время невозможными реформы сверху. Относясь без всякой симпатии к идеологии декабризма, автор все же показывает крошечное зерно национальной государственности в нем, которое в итоге и побеждает.

Но если даже самого крошечного зерна нет или, хуже того, оно ядовито, то получается изначально мертворожденный и разлагающийся на глазах кадавр, в котором нет ничего, кроме криминально-бюрократической вертикали, мечты масс о домике с кабанчиком и поддельных скреп с фальшивой позолотой.

Не менее философски сложной вещью является и «У подножия вечности», действие которой происходит на Руси во время нашествия Батыя. Книга, несмотря на совершенно иной жанр и авторский стиль, показывает новые грани все той же идеи самосохранения народа и его государственности благодаря наличию здорового духа.

В книге явно чувствуется глубокая евразийская составляющая, но уже не на уровне произведений первых русских евразийцев-эмигрантов. В книге идеи Трубецкого и Савицкого не повторяются, а развиваются и переходят на новый уровень. Кажется, это единственный пример, когда философская система, причем глобального характера, получает развитие не в новых философских произведениях, а художественной прозе. «У подножия вечности» показывает глубинное переплетение и сложный взаимный синтез трех культур – русской, степной и китайской. Последняя совершенно игнорировалась классическими евразийцами, что придало их теории явно не завершенный вид, и она подвергалась справедливой критике за фрагментарность.

На все более сгущающемся, так до конца повествования и оставляющем неразгаданные загадки, мистическом фоне в нескольких историко-мифологических плоскостях показывается один из тяжелейших исторических периодов Руси. Очень сильное впечатление производит описание таинственной и страшной лесной тьмы, все время надвигающейся на защитников земли русской. Надвигающейся и потом бесследно пропадающей, как все иноплеменные нашествия на Русь. И только постепенно начинаешь понимать этот авторский символизм. Тьма извне никогда не поглотит русскую землю пока силен дух России, но внутренняя накроет все, как только он ослабеет, и тогда начнутся подлинные русские «темные века».

Не меньшее впечатление и от картин ярко и образно описанных эпических битв языческих богов, каждый из которых олицетворяет дух своего народа. Впрочем, постепенно приходит понимание, что это не смертельные битвы и разные, питаемые народными эгрегорами веры, если и не сливаются в одну, то подпитывают друг друга и в конечном итоге должны образовать некое «множественное единство», на чем и была основана впоследствии Российская империя.

Однако, несмотря на обилие крови и тяжелых сцен нашествия, мрачного впечатления книга никоим образом не производит – ее смело можно назвать «оптимистической трагедией».

«У подножия вечности» вся проникнута верой в Россию, дух народа которой сильнее самого страшного внешнего врага. Думаю, что не будет преувеличением назвать это произведение гимном Вечной России, которой бесконечно дорог каждый ее сын и дочь.

«И вовеки пребудет великая Мать, пред которою все равны и ни один не отличен; на всех хватает любви, и надежды, и веры, и мудрости ее, на всякую речь и для всякого племени; нет избранников у нее и отверженных нет, от золотых церквей до башен, увенчанных крутым полумесяцем, и до идолов тихих, вкушающих благовония в кумирнях-дацанах, и до идолов громких, попивающих бубенный стук на студеных ветрах белых просторов; и чужой, придя к ней, станет своим, и своего, явившись в тяжкий час, ободряет, что недаром живет; и всякий добрый обычай приемлет, и любой язык, и каждому родные песни поет над колыбелью, и каждого молитвою провожает в последний путь; лютых врагов превращает она в друзей, а товарищей – в кровных братьев; смешав кровь, отвергает пролитие крови, но тот, кто крови детей ее жаждет, захлебнется своею, и оплачет она павшего безумца; и блудные сыновья, слепо глумившиеся над ней, возвращаются в свой час, не умея быть без нее, и прощает она их и вновь принимает в объятья свои; когда же, себя лишь любя, разрывают ее, вновь вопреки всему срастаются рассеченные куски, и снова, и вновь, и опять встает, пока живы те, кому радостно светлое имя ее, и так будет всегда, до конца, скончанья же ей нет, имя же ей – Россия!»

Даже происходящая на наших глазах русская трагедия не делает этот русский гимн, «Патетическую сонату» в прозе менее убедительным и проникновенным, доходящим до самой глубины души. Да, Лев Рэмович уже не в беллетристике, а своей непревзойденной аналитике признает, что России, как великого государства, государства-цивилизации больше нет, а на ее останках копошатся могильные черви Москвы, Киева и прочих бантустанов. Они уничтожили русскую империю, но бессильны перед Вечной Россией, которая «сраму не имет» и отныне и до скончания времен останется в сфере недоступного земным владыкам духа. И пусть без России, но продолжает существовать русский народ. Впервые в истории великий стал народ остался без собственного государства, но опыт евреев и армян доказывает, что это, хоть и сугубо теоретически, не «конец истории».

И как будто завершает трилогию (пусть эти книги автор изначально и не планировал объединять) – «Ущелье трех камней» о подвиге спасения безгосударственного народа. И здесь уже приоритеты расставляются абсолютно четко и недвусмысленно, автор ставит точку в своих размышлениях о народе и государстве.

Перспективный офицер турецкой армии, кавалер высших боевых наград майор Овсепян мог бы и дальше служить, получая новые звания и ордена, но для этого надо было отречься от своей веры и народа. И выбор был нелегок не из-за примитивно-карьерных соображений. Дело даже не в том, что армия была всем для майора. Он искренне и наивно верил, что после переворота младотурков Османская империя стала общим домом для всех населяющих ее народов. Подобно тому, как многие наивные и излишне эмоционально впечатлительные русские патриоты поверили, что смена Ельцина на Путина сделает режим больше не антирусским.

Но когда встал выбор между служением людоедскому государству и своему народу майор не поколебался, что и привело его с верным льюисом к последнему бою с курдами на горной тропе «за други своя».

И недаром символично показано, что прикрываемые пулеметом майора несчастные армяне рвались к находившимся за перевалом русским войскам, зная, что только там спасение. Это было время, когда Россия еще была Россией… Время, когда у русских и всех угнетенных мира были «свои», почти всегда готовые заступиться за слабых и гонимых.

Не знаю кому как, но мне сразу вспомнился один прошедший добровольцем несколько войн отставной полковник госбезопасности, говорящий с аристократическим "гвардейским акцентом". Он, многажды смотревший смерти в лицо, точно также выбрал жертвенно-безнадежное служение народу коварной ласке пытавшихся купить его сильных мира сего и пришел к аналогичному с Львом Рэмовичем выводу, что «РФ» не Россия. Да, не Россия, но русский народ, пусть и постоянно уменьшаясь в численности и отдавая свои земли пришельцам пока остался на обломках убитого кремлевскими иудами государства.

Именно поэтому вся трилогия, в том числе ее завершающая и самая беспощадно жесткая часть, дарит надежду. Евреи почти две тысячи лет повторяли «в следующем году в Иерусалиме» пока, наконец, не добились этого. Вопрос только есть ли у русского народа время на подобное ожидание и силы на подобные жертвы... Для меня очевидно, что нет, но, возможно, Лев Рэмович даст другой ответ на него не только в аналитике, но и новой книге, читая которую можно будет уйти от довлеющей и омерзительной суеты дня сегодняшнего и взглянуть в бесконечность.

Повесть об ушедших братьях

(без названия)
Появление в продаже прекрасно, с большим вкусом и любовью, изданного издательством «Селадо» двухтомника с историческим исследованием Льва Вершинина «Повесть о братстве и небратстве. 100 лет вместе» (https://www.chitai-gorod.ru/catalog/book/1057250/) стало огромным подарком для всех ценителей истории, литературы и философии истории.

До сих пор не могу нарадоваться этому приобретению, ставшему одной из самых ценных жемчужин домашней библиотеки. Хотя книга была буквально проглочена в несколько бессонных ночей, но пока так и не могу поставить ее на полку в библиотеку. Не могу лишить себя удовольствия взять иногда один из лежащих возле дивана томов, перелистать страницы и перечитать страницу-другую, открывая часто новые глубинные смыслы или просто получая наслаждения от изящества мысли и стиля.

Несмотря на то, что отдельные части Лев Рэмович уже публиковал в своем блоге, только прочитав это историко-художественно-философское исследование целиком, можно в полной мере составить впечатление о его грандиозности. Если брать аналог в художественной литературе, то по масштабности замысла книгу можно сравнить с «Войной и миром», среди исторических трудов - по количеству материала и концептуальности с «Римской историей» Теодора Моммзена, а в философии истории с глубиной и сложностью «Заката Западного мира» Освальда Шпенглера.

Неотъемлемая особенность всех предыдущих, не менее монументальных, исторических вершининских исследований по истории Африки и Латинской Америки – что это не только и, возможно, не столько, книги по отдельным историческим темам. Автору мистическим образом удается соединять в единое целое фундаментальное научное исследование с огромным количеством новых фактов и таким же новым взглядом на, казалось бы, ранее однозначно трактуемые исторические события, с подлинно высокой литературой и философией истории. Синтез трех начал делает вершининские «ликбезы» явлением уникальным в цивилизационной культуре Русского мира (не путать с одноименной кремлевской обманкой для восторженных дурачков).

Для сравнения можно вспомнить великолепные исторические романы-исследования живого классика Леонида Юзефовича, которые навсегда останутся в русской литературе и историографии, «Самодержец пустыни» и «Зимняя дорога». В них также детальное интереснейшее историческое исследование одновременно является высокой литературой и философским эссе, но посвящены они, пусть и чрезвычайно ярким, но локальным событиям отечественной истории. А «Повесть о братстве и небратстве» показывает не просто отдельную яркую страницу прошлого, а непонятным образом справляется с совершенно непосильной задачей исследования более чем столетней истории такой сложнейшей страны как Болгария, и притом в предельно запутанном контексте отношений с Российской империей и СССР.

Несмотря на всю легкость авторского стиля, позволяющего читать не только без напряжения, но и увлекаясь подробностями исторических хитросплетений как авантюрным романом, исследования Вершинина не имеют ничего общего с научно-популярным жанром, не говоря уже о любимой наностратегом фольк-историей.

Конечно, и речи нет о дешевых кустарных поделках для невзыскательного читателя a-la Мединский или Стариков, но и самые лучшие образцы научно-популярных исторических книг (например, великолепного специалиста по истории Третьего рейха Андрея Васильченко) принципиально отличаются от «Повести о братстве и небратстве». В первую очередь потому, что автор не популяризатор, пусть и очень талантливый, а подлинный Историк, самостоятельно ищущий истину, а не повторяющий сказанное ранее. Он не только показывает, но и старается объяснять события в неразрывной связи с прошедшими и будущими эпохами.

Вершинин - Историк именно с большой буквы, какими были в россии Соловьев, Ключевский и Тарле. Титаны, для которых история была несравненно большим, чем хронологический набор фактов. И как его великие предшественники – Историк, ощущающий исторический процесс во всей полноте и необъяснимой сложности.

Автор не просто дает читателю неимоверное количество ранее малоизвестного или вообще неизвестного фактажа, не просто увлекательно ведет повествование, но и дает возможность понять внутренний смысл минувшего, отбрасывающего тень и на день сегодняшний. Среди таких наиболее важных аспектов книги - до сих пор никем не затрагиваемая тема искусственного конструирования этноса, подобно тому, как это происходит сейчас в РФ с «российской» самоидентификацией, последовательно заменяющей имперско-русскую.

Македонская тема является одной из центральных в книге, и автор первый в исторической науке раскрывает суть технологии «македонизации», ставшей сейчас основой и для «эрефизации». Технологии, позволившей за исторически ничтожный срок, наиболее проникнутую национальным духом часть болгарского народа навсегда превратить в другой этнос. Этнос, навсегда утративший саму память о болгарских корнях и готовый теперь проливать кровь ради новой македонской идентичности, полностью принятой и усвоенной. Этнос, получивший, как из набора «Лего», искусственно сконструированную историю, национальную Церковь, новых национальных героев и новую культуру.

В книге чрезвычайно выразительно показывается трагедия фанатичного героизма лидеров одной из наиболее грозных террористических организаций в истории, на счету которой, в том числе, убийство короля Югославии Александра и министра иностранных дел Франции Луи Барту, страшной некогда ВМРО. Но все самопожертвование и беспощадность ВМРО не смогли предотвратить отторжения от болгарского народа его неотъемлемой части – не щадившие никого боевики не смогли противостоять несравненно более мощным внешним силам, нашедших предателей и в болгарских верхах.

Трагическим символом, пусть запредельно кровавого, но служения своему народу и идее национального воссоединения, показан вождь ВМРО Ванчо Михайлов, переживший свое время и полное крушение идеалов. Умерший в Риме в 1990 году, он жалел, что не ушел вовремя в болгарскую Валгаллу героев вместе с Владо Черноземски, а своими глазами увидел как народ, которому жертвенно служил, принял чужое имя.

Одновременно автором показывается и национальная трагедия болгарского народа в целом, в силу непреодолимых внешних обстоятельств, несмотря даже на триумф Первой балканской войны, лишаемого великодержавия, большей части национальной территории и части самого себя, а теперь и уходящего в историческое небытие.

В книге совершенно очевидна аналогия с современной трагедией самоубийства разделенного русского народа, когда, потерявшие память, его кровоточащие части радостно отказываются от былого величия и собственного будущего. Однако «Повесть о братстве и небратстве» показывает одновременно и принципиальное различие в процессах.

Болгария и подавляющее большинство ее национальных элит всеми силами пыталась восстановить национальное и территориальное единство, а от своих исторических территорий и части своего народа была вынуждена отказаться, после военных поражений во Второй Балканской и Первой Мировой войнах. Аналогов же 76% оскоплению и радостной добровольной эвтаназии бывшей Великой России в истории не было.

Чрезвычайно показательна и детально раскрытая фабула столетней трансформации политики Российской империи и СССР по отношению к Болгарии. Автору удалось исчерпывающе показать через болгарскую призму и весь путь, пройденный внешней политикой России в бытность ее великой державой.

Именно на болгарском, и в целом балканском, направлении Петербург сделал наибольшее количество ошибок. Причем, ошибок стратегического характера, имевших роковое влияние не только на двусторонние отношения и влияние России на Балканах, но и общее положение империи.

Книга прямо указывает на эти роковые просчеты, иногда доходившие до откровенного предательства ближайшего союзника и действий против русских национальных интересов. Россия, сначала на Берлинском конгрессе поддалась на шантаж, пойдя на гибельный «компромисс» с западными «партнерами», а потом, имея абсолютное доминирование в освобожденной Болгарии и неограниченный спектр возможностей, добилась своей политикой того, что ее место в конечном итоге заняла Германия.

«Повесть о братстве и небратстве» показывает, что политический «прагматизм» является де-факто наиболее антипрагматичной линией поведения. Мелкие тактические выгоды, причем часто иллюзорные, делают впоследствии навсегда невозможным достижение стратегических целей. Петербург достаточно долго прагматично отступал в болгарском вопросе по, казалось бы, не самым главным вопросам (что значило какое-то македонское захолустье для империи!), а в итоге потерял все в Болгарии и нанес серьезнейший репутационный ущерб империи.

Вершинин детально показывает эту «политику упущенных возможностей», как Россия своими руками готовила себе будущую геополитическую катастрофу на Балканах, ставшей одним из спусковых крючков гибели трехсотлетней романовской монархии.

Но автору удается, не ретушируя фатальные просчеты российской политики в Болгарии, показать, что это были, как правило, именно отдельные провалы имперского курса. Провалы, а не ее суть, как у симулякра «Российской Федерации», сделавшей внешнюю политику, национальную измену и предательство союзников синонимами.

В книге нет и близко лакировочного образа «России, которую мы потеряли», но и без этой натужной сусальности показывается все величие той, подлинной, сраму не имущей, России. Величие, проявлявшееся даже в ее ошибках, часть из которых была сделана из лучших побуждений или из-за излишнего доверия западным державам. Причем доверия искреннего, как проявление духа того наивного времени ожидания всеобщего мира, а не презрения к своей стране и желания устроить семейное гнездышко на Западе, как у шойгу-калантарянов.

Да, за потоки пролитой при освобождении Болгарии русской крови, за весь героизм русских людей положивших живот свой за други своя, Россия не только ничего не приобрела, но и получила вместо преданного союзника не без причин ожесточенного противника. Но, параллельно с провалами на Балканах, как дает понять автор контекстом излагаемого, на других направлениях Империя действовала твердо, последовательно, как подлинно великая держава и внушала уважение к русскому имени.

Аналогично нет в исследовании умиления и в отношении советской политики, далеко не всегда удачной, а иногда имевшей и трагические последствии. Как это произошло, например, с безумными послевоенными репрессиями коммунистической власти, подражавшей Москве в поиске мнимых «врагов народа». Однако, несмотря на это, СССР сумел исправить большинство ошибок царского периода и выбрать в отношении Болгарии правильный курс. Единственное, что Москва не сумела исправить – не удалось вернуть утраченных болгарских земель, и книга подводит читателя к мысли, что есть в истории необратимые процессы.

Подобной авторской философии истории в книге немало, но Вершинин не повторяет слепо мысли Шпенглера, Данилевского или Гумилева, хотя и во многом разделяет их концепции. В книге совершенно очевидна собственная оригинальная философия истории основанная, как и все исторические и чисто литературные работы Вершинина, на принципе леонтьевского эстетизма, согласно которому честный враг всегда предпочтительнее фальшивого друга. Принципе, лучше всего в поэтической форме выраженным великим Киплингом, недаром так трепетно любимым автором.

Но нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род,
Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает?

Вершинин никого не судит – он отдает должное и мученикам ВМРО и героям-коммунистам, сражавшимся за монархию и умиравшим за социалистическую Болгарию, правому традиционалисту Александру Цанкову и основателю БНР Георгию Димитрову. И это не всеядность, а усталое понимание подлинного мудреца, что любая идеология преходяща, а красота подвига и самопожертвования, верности своим идеям и соратникам остаются навсегда, и неважно помнят ли о них последующие поколения.

Книга еще уникальна и следующим – она, вне всякого сомнения, будет чрезвычайно интересна и тем, кто раньше вообще не интересовался Болгарией. По гамбургскому счету, книга не столько о Болгарии и России. Она о вечном, об Истории, ее повторяемости и никогда не выученных уроках, а, главное, о людях в истории.

Исследование заканчивается на времени, когда в катастройку уходил в невозвратимое прошлое СССР – последнее название принятое исторической Россией. И, несмотря, на всю вековую сложность взаимных русско-болгарских отношений, железный занавес, упавший над русской историей, автоматически означал и конец истории Болгарии. Оставшись без великого, пусть и не всегда разумного и справедливого, старшего брата, Болгария оказалась легко раздавленной Левиафаном глобалистского Интернационала, превратившись в очередную унифицированную марионетку, лишенную самого духа народа. Народа, еще совсем недавно, мечтавшего о создании Болгарской империи, болгарском знамени над Константинополем и воссоединении разделенного народа, а ставшего мелкой обслугой ЕС и НАТО.

Больше писать автору не о чем, и понятно почему продолжения книги не будет. Калинки с эффективными менеджерами в Москве и жалко-безропотные исполнители воли Запада в Софии, как и само пластмассовое время тотальной сдачи всего и вся, скучны для пера Мастера, пишущего о настоящих людях и настоящих временах.

Происходящее сейчас, безусловно, историческая трагедия непредставимого масштаба, обессмыслившая смерть десятков поколений русских и болгар. Но, в конце концов, о чем и говорит книга – в вечности навсегда останутся герои и праведники двух народов-братьев, весь потрясающий по силе духа эгрегор их истории. А то, что потомки не сумели сберечь переданное великое наследство, то просто в небесную книгу окончивших историческое существование народов будут записаны еще два – не первые и не последние. Разве что, их крушение вместо величественной античной трагедии представляет собой унылое шапито с бездарными актерами.

Лихолетье Ойкумены. Русская версия


Давно подмечено, что когда рушатся государства, рушатся идеи, раньше представлявшиеся великими, без которых сама жизнь казалась не имеющей смысла, а предательство становится даже не заурядностью, а воздухом, которым вынужден дышать, очень утешают книги о былых исторических катастрофах. Да, пусть уже не первое тысячелетие это звучит банально, но читая великие произведения о гибели империй и цивилизаций, не умом уже, а самим сердцем воспринимаешь слова Екклесиаста: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем».

Поэтому решил доставить себе удовольствие и перечитать что-то из лучшей русской исторической прозы о том, как гибли подлинные империи с великими вождями. Хотелось погрузиться во времена как можно более далекие, когда, несмотря на весь исторический катастрофизм, была настоящая трагедия, а не симулякр с розановским «вонючим царством» воистину стоящий сокрушающей его «вонючей революции». Вот уж не понимал Василий Витальевич, что пишет он не столько о своем времени (тут он был явно несправедлив), а о том, что придет через столетие. Столетие, большая часть которого была временем русского триумфа. Триумфа настолько потрясающе огромного, что на задний план отступало и потрясавшее мир имперское величие Российской империи. Столетие, перешедшее на своем исходе в век невероятного русского позора, когда империю сменило «молодое государство», а место великих русских государей и вождей заняла жадная, трусливая и тупая биомасса…

В течении нескольких ночей, когда за окнами тихо и ничто не мешает полностью погрузиться в любимые книги, вновь, но уже с новым ощущением и пониманием, перечитал два старых, еще середины 90-х годов, исторических романа Льва Вершинина «Лихолетье Ойкумены» и «Время царей», посвященные времени распада великой империи Александра Македонского.

https://www.e-reading.club/book.php?book=150582

https://www.e-reading.club/book.php?book=150583

Само по себе чтение вершининской прозы – это, без преувеличения, отдохновение души. И его книги об истории еще интереснее, на мой взгляд, замечательной фантастики. Историческая беллетристика Вершинина стоит в одном ряду с такими величайшими мастерами русского исторического романа, как Марк Алданов, Владимир Ян, Антонин Ладинский, Сергей Сергеев-Ценский. В ней есть прекрасный русский, подлинно «пушкинский» язык, который уже не встретишь в книгах современных авторов, детальнейшее знание описываемого исторического периода (а Вершинин еще и защитил диссертацию по Древней Греции, лучше него этот период не знает никто) и, возможно главное, посредством прошлого показывается не только настоящее, но и будущее.

Недаром алдановская трилогия «Ключ», «Бегство», «Пещера» читается как описание крушения и распада не только Российской империи, а и СССР, читается как подробная констатация исчерпания имперского духа, когда национальная элита сама разрушает свое государство, а прогнившая власть не в состоянии защитить его. Недаром и «Чингиз-хан» Яна вышел в свет в судьбоносном для судеб мира 1939 году, и является не только образцом великолепного исторического романа, но и книгой-предупреждением, что ждет СССР, если он не сможет собрать все материальные и духовные силы перед грядущим страшным нашествием нового Чингиз-хана.

Вершининская дилогия также имеет несколько планов. Первый – чисто исторический, читающийся с огромным интересом, настолько он насыщен событиями, именами, настолько увлекательно выстроена сюжетная линия. И, если о самом Александре Македонском написано немало книг, то дилогия единственная о том, что произошло после смерти создателя империи.

Вторая линия – это несомненные аллюзии с распадом СССР и всей мерзости, ставшей господствующей на территории уничтоженной империи. Александр Македонский – это явно для автора и Сталин, со смертью которого начинаются тектонические процессы саморазрушения империи. Два отдаленные огромным промежутком времени исторических периода, но дилогия их связывает словно невидимой нитью.

Третья – это следующее предсказание, являющееся завершающим, «железным занавесом» Розанова, который опустился навсегда на русскую историю. Это эрефизация государственной элиты, смертельно отравившая национальное сознание и превратившая критическую массу былых русских в никому ничего не обещавших эрефян. В романе ей аналогична македонизация сознания наследников Александра, вскоре ставшая причиной гибели фантастического мирового царства от Эллады до Инда. Как убедительно показывается в дилогии, низведение всеохватывающей имперскости к примитивному этническому и территориальному македонизму («не нужны нам эти окраины и народ там не сакральный»), несравненно опаснее всех провинциальных сепаратизмов. Опаснее, в том числе, претендовавшего на собственную миниимперскость, птолемеевского в Египте. Как и сейчас для русского духа эрефизация несравненно убийственнее любой, всегда вторичной, бандеризации…

В романах показывается последовательное уничтожение идеи имперскости, при этом не противоречившей, а безгранично расширявшей первичный македонский патриотизм из которого и брала начала. Как и русская имперская идея не противоречила, а переводила на принципиально новый уровень русский патриотизм. Показывается, что немногочисленные отстаивавшие идею македонской империи наследники Александра неизменно терпели, в конечном счете, поражение. Совершенно необязательно военное, но они кричали в пустоту, подобно Антигону с его чеканным «мы все македонцы».

И книги Вершинина показывают, что это неизменная историческая закономерность. Идея имперскости, как идея высшего порядка, без поддержки железной рукой на вершине власти, неизменно терпит поражение благодаря возобладанию в большинстве людей эгоистических низших инстинктов.

Македонизм (точнее, множество различных македонизмов на имперских территориях) победил не благодаря талантам своих вождей, а потому, что он ставил на низкие инстинкты элиты. Сторонники имперскости были, как показывает автор обычно одареннее, но бессильны против множества появившихся маленьких амбициозных александров, у каждого из которых была своя жадная свита, желающая стать полководцами и наместниками у независимых царей.

Имперскость выгодна большинству простого народа, но что какой-то народ, почувствовавшим абсолютную самостоятельную власть, наследникам. «Жертвенные бараны с вызолоченными рогами»… Достаточно им кинуть несколько крошек и они уже македонские или египетские патриоты.

Подробно показывается сам процесс создания идеологии македонизма, как страдающей земли из которой империя пила кровь ее сынов. Идеологии, чрезвычайно похожей на эрефянское «хватить кормить», и деление на сакральных и несакральных. И сам Александр для них уже не бог, не великий, а «Божественный безумец»

«Чем была Македония для Божественного Безумца?
Жалким, полузабытым придатком в наспех слепленной, не способной жить державе, украденной у персидских шахиншахов. Кормушкой войны. Тысячи и тысячи лучших юношей уходили отсюда по его приказу, пополняя армию, истекающую кровью в Азии. Уходили под плач матерей и ворчанье отцов, не по своей воле, но под страхом казни за уклонение от призыва. И мало кто из целого поколения вернулся домой. Разве что калеки, проживающие свой век в немощи. Разве что безумцы, умеющие убивать и ничего более. Многие из них негодны даже к военной службе, поскольку, как случалось уже неоднократно, способны не выполнить приказ и даже поднять руку на десятника».

Отношение идеологических македонян к империи наиболее полно выражена в образа Кассандра Македонского, люто ненавидящего сына Александра, как живое воплощение имперской идеи. Ненавидит, в том числе за то, что он у него персидская кровь.

«И отродье безумного Александра, маленький персючок, тоже не причинит зла. Пускай пока живет. Все-таки ребенок, не дело поднимать руку на несмышленыша. Но если когда-либо гаденыш станет опасен для Македонии, Кассандр, не задумываясь, прольет проклятую кровь. В конце концов должен же найтись кто-то, чья рука не дрогнет прервать течение этого зла по чистой реке жизни».

Кассандр и прочие адепты уменьшительного македонизма совершенно сознательно вводят кровный дискурс – правильно понимая, что именно он надежнее всего уничтожит не только империю, но и саму имперскую идею. Идею, ради которой Александр победоносно шел к краю Ойкумены… Единственно, что они не понимают - с гибелью империи, в конечном счете, обречена и сама Македония… Как и эрефизм обрекает великорусские остатки Великой России. Не получится маленькой уютной России-го.

И, на мой взгляд, господствующий над всем аспект – философский… Его можно выразить одним словом «тщетность». Основной смысл дилогии встает, в конечном итоге, даже над историей, превращающейся в мираж, в иллюзию перед лицом Вечности… И, при этом, чувствуется невероятная духовная усталость автора, видящего разыгрывающийся эпилог русской истории с высоты тысячелетий и понимающего дальнейший неотвратимый ход событий.

Тщетность всего, самих великих подвигов и самых цивилизаций он понимает изначально и понимание это передается вдумчивому читателю уже в начале дилогии - при описании тяжелого умирания Александра Великого. Умирания в нечистотах и рвоте, когда больше не нужны никакие новые земли и новое золото и не помогает провозглашение себя богом. Приходит ощущение, что умирает не сам великий царь царей, сын Зевса, а его гигантская империя корчится в предсмертных судорогах.

И нет лучшей иллюстрации конечной тщеты всех человеческих усилий и бесцельности проливаемой крови. По ужасающей выразительности это чрезвычайно походит на толстовскую «Смерть Ивана Ильича», и вспоминаются умиравшие в муках Петр Великий и Александр II, все созданное которыми, через короткое по меркам истории время, превратится в ничто. Вспоминается великий Сталин, умиравший в окружении нетерпеливо ждущих его кончины «тонкошеих вождей», вскоре уничтожащих созданную генералиссимусом советско-русскую империю.

Это ощущение бесцельности, сочетаемое с чувством долга - долга, несмотря ни на что, долга как самоцели, пронизывает романы. Недаром один, из вызывающих откровенную симпатию автора, героев – подлинный античный герой Эвмен предпочтет выбрать, перед пораженным этим выбором противником, себе казнь вместо свободы. Выбрать, понимая, что дальнейшая борьба бесцельна и не имея больше на нее духовных сил. Он не может не сражаться, имея такую возможность, долг отменить не может никто и ничто, никакое осознание бесцельности и, поэтому, просит о казни, как милосердном даре.

Конечно, это субъективные ощущения… Книги слишком многоплановы, слишком тонки, чтобы осознать их во всем переплетении смыслов. Не сомневаюсь, что многие найдут и что-то свое в романах, говорящих о дне сегодняшнем несравненно больше всех «аналитиков». Однако, во всяком случае, чтение их доставляет пусть и горькое, но наслаждение, в отличие от захлестывающего отвращения от чтения о нашем времени.

Переданные доспехи



Если настоящий писатель возвращается к своим старым книгам – значит, это уже будет совсем иная книга, иная, несмотря на старые действующие лица и частично сюжет. Значит, писатель понял что-то предельно важное и не хочет оставить в Вечности то, что уже считает неправильным, хочет донести до читателей какую-то выстраданную и понятую им конечную истину…

В этом я еще раз убедился, прочитав ранее, увы, неизвестный мне роман классика фантастической литературы Льва Вершинина «Доспехи бога».

Когда-то давно мною с огромным удовольствием был прочитан положенный в его основу роман «Возвращение короля», написанный в целом на традиции философии русского космизма и содержащий в себе явный, пусть и не акцентируемый автором, заряд исторического оптимизма. Хотя Вершинин пытался, скорее, его замаскировать, подчеркивая внутреннюю опустошенность, болезненный профессиональный провал и неудавшуюся любовь главного героя.

Однако это только делало более рельефным авторскую уверенность в том, что вышедшее в космос человечество сможет отречься от старого зла, сопровождавшего всю его историю. Сможет не только само нравственно переродиться, но и направить на лучший путь менее развитые цивилизации. Последнее в романе было неразрывно с дальнейшим движением к звездам, как части «нравственного закона внутри нас».

«Возвращение короля» стало интереснейшим авторским симбиозом вечного стремления в космос Циолковского, когда сама Земля рассматривалась как «колыбель», а будущее было в звездном небе, в других мирах и федоровской «философии общего дело». Правда вершининское «общее дело» значительно тоньше наивного и квазирелигиозного желания воскрешения мертвых и личного бессмертия. В «Возвращении короля» - это попытка сделать историю, хотя бы в далеком приближении, морально ориентированной.

«Доспехи бога» - совершенно иная книга. В ней нет больше и капли надежды на возможность сделать человечество, а, вместе с ним и его историческое развитие, направленным на что-либо высокое, выходящее за границы утилитарного прагматизма. Для автора не вызывает сомнений, что человечество так и останется навсегда вереницей слепцов… Он явно видит те же сны, что и некогда потерявший веру и надежду генерал Хлудов.

Несомненно - человечество способно к высоким взлетам, в том числе создавая империи, которые сами по себе символ преодоленного эгоизма, «жизни ради други своя». Но эта победа высшего (да, высшего, несмотря на пути их создания) над низшим, оказывается временной – в итоге, оттянутая тетива бьет сильнее и бесконечно повторяющееся настоящее возвращается к исходной точке.

«Вереницы слепцов, которым сохранили жизнь, бродят нынче по дорогам, цепляясь за одноглазых поводырей, и жирные черные птицы вопят над Империей».

В этом образе планеты Брдоквы сама Земля, история которой, как ясно автору, напоминает даже не столько спираль, сколько замкнутый круг.

Институт экспериментальной истории уже не та организация, что в «Возвращении короля» - пусть не наивно-филантропическая, но, все же, реально ставившая целью помочь цивилизациям развиваться, избежав страшных и кровавых ошибок землян. Теперь это совершенно несентиментальная структура Федерации, действующая в интересах власти и лишь лицемерно прикрывающаяся заботой о чужом благе.

По сути «незапланированное вмешательство», с которым борется посланник Института, точнее сама идея подобного вмешательства – последняя попытка руководствоваться идеями нравственности, а не бездушного утилитаризма. Попытка в целом успешно ликвидируется и понятно, что больше подобных рецидивов не будет. Это уже никогда не будет болью для «высокоразвитой» Федерации, а по сути всей земной цивилизации – она навсегда погрузилась в вечную нравственную дрему. Замечу, что подобные аллюзии мастерски рассыпаны по чрезвычайно насыщенному событиями тексту и их отгадывание не менее занимательно, чем расшифровка сверхзакодированной «Алисы в стране чудес».

«— Не больно? Не больно? — спрашивает он, манипулируя иглами над моей спиной; ответы не нужны, он и так прекрасно знает, когда больно, а когда — нет.
Можно дремать с чистой совестью».

Но, как и во всех вершининских произведениях, при общей цивилизационной или нравственной катастрофе, все же всегда есть люди, в которых остается что-то «странное» (как пишет уже Putnik1).

Они не «последние герои», даже не бессильные, но гордые своей принадлежностью к безвозвратно погибнувшей, но великой цивилизации «последние римляне». Им в целом вполне комфортно в «новом дивном мире», тема которого, как предупреждение Кассандры, как неуслышанный сдавленный крик проходит через все творчество Вершинина.

Обычные люди, со всеми их слабостями, включая конформизм и нежелание плыть против течения, которое все равно неминуемо снесет сопротивляющихся. Показательно, что в отличие от «Возвращения короля», представитель ИЭП вполне успешен во всем – даже любовь у него приносит радость, а не страдание. И его личный успех только еще явственнее подчеркивает крушение великого, априори «непрагматического», что было в земной цивилизации. Подчеркивает, что, несмотря на все происходящее на Брдокве, она парадоксальным образом несравнимо ближе к подлинным ценностям, чем благополучная Земля.

Но оставшаяся в этих вершининских героях крошечная крупинка «странного» заставляет их делать непонятные, «странные» поступки. Поступки-символы, которые для самой Земли и ее обитателей априори ничего решить не могут, но показывают, что тяга к «странному» остается даже в опустошенных душах. Добившийся успеха посланец Федерации неожиданно отдает свои, ставшие ненужными «доспехи бога», (по сути, символически - доспехи былого пусть жестокого, отнюдь не похожего на ангелов, но рыцарства) так разительно непохожему на новых землян мятежнику Тоббо. Он, кажется, сам не совсем понимает зачем это делает, но понятно, что таким образом происходит передача всего высокого, что было в человеческой цивилизации. «Доспехи бога» передаются их бывшим обладателем как священное сокровище, как легендарный священный Грааль. Он подсознательно надеется, что жестокие, «неразвитые» люди Брдокве сумеют, в отличие от землян, сохранить переданную Традицию.

Да, «Доспехи бога» безусловно пропитаны историческим пессимизмом. Но одновременно роман и призывает вспомнить о вечном внутри человеческих душ. О том неистребимом «Солнечном царстве», которое остается всегда с нами, несмотря на крушение империй, цивилизаций, идей и идеалов. Все остальное, казавшееся столь важным, оказывается лишь поблекнувшей и никому больше не нужной мишурой…

«Ведь он, столько лет звавший людей к Солнечному Царству, в последние годы ни разу не вскинул голову, чтобы посмотреть на ясное предвечное светило».

И в книге задается все тот же, так и не получивший ответа, вопрос из такой же пророческой, как и «фантастика реализма» Вершинина, «Белой гвардии»: «Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звезды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле. Нет ни одного человека, который бы этого не знал. Так почему же мы не хотим обратить свой взгляд на них? Почему?»

Памяти Леонида Брежнева

Оригинал взят у 0lga_marple в Памяти Леонида Брежнева
Оригинал взят у ppetrovichh в Памяти Леонида Брежнева
Оригинал взят у filin_dimitry в Книга Памяти... Леонид Брежнев...
Леонид Ильич Брежнев скончался во сне в ночь на 10 ноября 1982 года на государственной даче «Заречье-6».
Леонид Брежнев умер 10 ноября 1982 года от внезапной остановки сердца во время сна. Смерть лидера СССР потрясла весь Советский союз, который на несколько дней погрузился в траур. По данным историков, здоровье Брежнева уже с начала 1970 года дало сбой, когда генсек практически не спал сутками из-за Пражской весны.

Брежнев


Collapse )