Повесть об ушедших братьях

(без названия)
Появление в продаже прекрасно, с большим вкусом и любовью, изданного издательством «Селадо» двухтомника с историческим исследованием Льва Вершинина «Повесть о братстве и небратстве. 100 лет вместе» (https://www.chitai-gorod.ru/catalog/book/1057250/) стало огромным подарком для всех ценителей истории, литературы и философии истории.

До сих пор не могу нарадоваться этому приобретению, ставшему одной из самых ценных жемчужин домашней библиотеки. Хотя книга была буквально проглочена в несколько бессонных ночей, но пока так и не могу поставить ее на полку в библиотеку. Не могу лишить себя удовольствия взять иногда один из лежащих возле дивана томов, перелистать страницы и перечитать страницу-другую, открывая часто новые глубинные смыслы или просто получая наслаждения от изящества мысли и стиля.

Несмотря на то, что отдельные части Лев Рэмович уже публиковал в своем блоге, только прочитав это историко-художественно-философское исследование целиком, можно в полной мере составить впечатление о его грандиозности. Если брать аналог в художественной литературе, то по масштабности замысла книгу можно сравнить с «Войной и миром», среди исторических трудов - по количеству материала и концептуальности с «Римской историей» Теодора Моммзена, а в философии истории с глубиной и сложностью «Заката Западного мира» Освальда Шпенглера.

Неотъемлемая особенность всех предыдущих, не менее монументальных, исторических вершининских исследований по истории Африки и Латинской Америки – что это не только и, возможно, не столько, книги по отдельным историческим темам. Автору мистическим образом удается соединять в единое целое фундаментальное научное исследование с огромным количеством новых фактов и таким же новым взглядом на, казалось бы, ранее однозначно трактуемые исторические события, с подлинно высокой литературой и философией истории. Синтез трех начал делает вершининские «ликбезы» явлением уникальным в цивилизационной культуре Русского мира (не путать с одноименной кремлевской обманкой для восторженных дурачков).

Для сравнения можно вспомнить великолепные исторические романы-исследования живого классика Леонида Юзефовича, которые навсегда останутся в русской литературе и историографии, «Самодержец пустыни» и «Зимняя дорога». В них также детальное интереснейшее историческое исследование одновременно является высокой литературой и философским эссе, но посвящены они, пусть и чрезвычайно ярким, но локальным событиям отечественной истории. А «Повесть о братстве и небратстве» показывает не просто отдельную яркую страницу прошлого, а непонятным образом справляется с совершенно непосильной задачей исследования более чем столетней истории такой сложнейшей страны как Болгария, и притом в предельно запутанном контексте отношений с Российской империей и СССР.

Несмотря на всю легкость авторского стиля, позволяющего читать не только без напряжения, но и увлекаясь подробностями исторических хитросплетений как авантюрным романом, исследования Вершинина не имеют ничего общего с научно-популярным жанром, не говоря уже о любимой наностратегом фольк-историей.

Конечно, и речи нет о дешевых кустарных поделках для невзыскательного читателя a-la Мединский или Стариков, но и самые лучшие образцы научно-популярных исторических книг (например, великолепного специалиста по истории Третьего рейха Андрея Васильченко) принципиально отличаются от «Повести о братстве и небратстве». В первую очередь потому, что автор не популяризатор, пусть и очень талантливый, а подлинный Историк, самостоятельно ищущий истину, а не повторяющий сказанное ранее. Он не только показывает, но и старается объяснять события в неразрывной связи с прошедшими и будущими эпохами.

Вершинин - Историк именно с большой буквы, какими были в россии Соловьев, Ключевский и Тарле. Титаны, для которых история была несравненно большим, чем хронологический набор фактов. И как его великие предшественники – Историк, ощущающий исторический процесс во всей полноте и необъяснимой сложности.

Автор не просто дает читателю неимоверное количество ранее малоизвестного или вообще неизвестного фактажа, не просто увлекательно ведет повествование, но и дает возможность понять внутренний смысл минувшего, отбрасывающего тень и на день сегодняшний. Среди таких наиболее важных аспектов книги - до сих пор никем не затрагиваемая тема искусственного конструирования этноса, подобно тому, как это происходит сейчас в РФ с «российской» самоидентификацией, последовательно заменяющей имперско-русскую.

Македонская тема является одной из центральных в книге, и автор первый в исторической науке раскрывает суть технологии «македонизации», ставшей сейчас основой и для «эрефизации». Технологии, позволившей за исторически ничтожный срок, наиболее проникнутую национальным духом часть болгарского народа навсегда превратить в другой этнос. Этнос, навсегда утративший саму память о болгарских корнях и готовый теперь проливать кровь ради новой македонской идентичности, полностью принятой и усвоенной. Этнос, получивший, как из набора «Лего», искусственно сконструированную историю, национальную Церковь, новых национальных героев и новую культуру.

В книге чрезвычайно выразительно показывается трагедия фанатичного героизма лидеров одной из наиболее грозных террористических организаций в истории, на счету которой, в том числе, убийство короля Югославии Александра и министра иностранных дел Франции Луи Барту, страшной некогда ВМРО. Но все самопожертвование и беспощадность ВМРО не смогли предотвратить отторжения от болгарского народа его неотъемлемой части – не щадившие никого боевики не смогли противостоять несравненно более мощным внешним силам, нашедших предателей и в болгарских верхах.

Трагическим символом, пусть запредельно кровавого, но служения своему народу и идее национального воссоединения, показан вождь ВМРО Ванчо Михайлов, переживший свое время и полное крушение идеалов. Умерший в Риме в 1990 году, он жалел, что не ушел вовремя в болгарскую Валгаллу героев вместе с Владо Черноземски, а своими глазами увидел как народ, которому жертвенно служил, принял чужое имя.

Одновременно автором показывается и национальная трагедия болгарского народа в целом, в силу непреодолимых внешних обстоятельств, несмотря даже на триумф Первой балканской войны, лишаемого великодержавия, большей части национальной территории и части самого себя, а теперь и уходящего в историческое небытие.

В книге совершенно очевидна аналогия с современной трагедией самоубийства разделенного русского народа, когда, потерявшие память, его кровоточащие части радостно отказываются от былого величия и собственного будущего. Однако «Повесть о братстве и небратстве» показывает одновременно и принципиальное различие в процессах.

Болгария и подавляющее большинство ее национальных элит всеми силами пыталась восстановить национальное и территориальное единство, а от своих исторических территорий и части своего народа была вынуждена отказаться, после военных поражений во Второй Балканской и Первой Мировой войнах. Аналогов же 76% оскоплению и радостной добровольной эвтаназии бывшей Великой России в истории не было.

Чрезвычайно показательна и детально раскрытая фабула столетней трансформации политики Российской империи и СССР по отношению к Болгарии. Автору удалось исчерпывающе показать через болгарскую призму и весь путь, пройденный внешней политикой России в бытность ее великой державой.

Именно на болгарском, и в целом балканском, направлении Петербург сделал наибольшее количество ошибок. Причем, ошибок стратегического характера, имевших роковое влияние не только на двусторонние отношения и влияние России на Балканах, но и общее положение империи.

Книга прямо указывает на эти роковые просчеты, иногда доходившие до откровенного предательства ближайшего союзника и действий против русских национальных интересов. Россия, сначала на Берлинском конгрессе поддалась на шантаж, пойдя на гибельный «компромисс» с западными «партнерами», а потом, имея абсолютное доминирование в освобожденной Болгарии и неограниченный спектр возможностей, добилась своей политикой того, что ее место в конечном итоге заняла Германия.

«Повесть о братстве и небратстве» показывает, что политический «прагматизм» является де-факто наиболее антипрагматичной линией поведения. Мелкие тактические выгоды, причем часто иллюзорные, делают впоследствии навсегда невозможным достижение стратегических целей. Петербург достаточно долго прагматично отступал в болгарском вопросе по, казалось бы, не самым главным вопросам (что значило какое-то македонское захолустье для империи!), а в итоге потерял все в Болгарии и нанес серьезнейший репутационный ущерб империи.

Вершинин детально показывает эту «политику упущенных возможностей», как Россия своими руками готовила себе будущую геополитическую катастрофу на Балканах, ставшей одним из спусковых крючков гибели трехсотлетней романовской монархии.

Но автору удается, не ретушируя фатальные просчеты российской политики в Болгарии, показать, что это были, как правило, именно отдельные провалы имперского курса. Провалы, а не ее суть, как у симулякра «Российской Федерации», сделавшей внешнюю политику, национальную измену и предательство союзников синонимами.

В книге нет и близко лакировочного образа «России, которую мы потеряли», но и без этой натужной сусальности показывается все величие той, подлинной, сраму не имущей, России. Величие, проявлявшееся даже в ее ошибках, часть из которых была сделана из лучших побуждений или из-за излишнего доверия западным державам. Причем доверия искреннего, как проявление духа того наивного времени ожидания всеобщего мира, а не презрения к своей стране и желания устроить семейное гнездышко на Западе, как у шойгу-калантарянов.

Да, за потоки пролитой при освобождении Болгарии русской крови, за весь героизм русских людей положивших живот свой за други своя, Россия не только ничего не приобрела, но и получила вместо преданного союзника не без причин ожесточенного противника. Но, параллельно с провалами на Балканах, как дает понять автор контекстом излагаемого, на других направлениях Империя действовала твердо, последовательно, как подлинно великая держава и внушала уважение к русскому имени.

Аналогично нет в исследовании умиления и в отношении советской политики, далеко не всегда удачной, а иногда имевшей и трагические последствии. Как это произошло, например, с безумными послевоенными репрессиями коммунистической власти, подражавшей Москве в поиске мнимых «врагов народа». Однако, несмотря на это, СССР сумел исправить большинство ошибок царского периода и выбрать в отношении Болгарии правильный курс. Единственное, что Москва не сумела исправить – не удалось вернуть утраченных болгарских земель, и книга подводит читателя к мысли, что есть в истории необратимые процессы.

Подобной авторской философии истории в книге немало, но Вершинин не повторяет слепо мысли Шпенглера, Данилевского или Гумилева, хотя и во многом разделяет их концепции. В книге совершенно очевидна собственная оригинальная философия истории основанная, как и все исторические и чисто литературные работы Вершинина, на принципе леонтьевского эстетизма, согласно которому честный враг всегда предпочтительнее фальшивого друга. Принципе, лучше всего в поэтической форме выраженным великим Киплингом, недаром так трепетно любимым автором.

Но нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род,
Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает?

Вершинин никого не судит – он отдает должное и мученикам ВМРО и героям-коммунистам, сражавшимся за монархию и умиравшим за социалистическую Болгарию, правому традиционалисту Александру Цанкову и основателю БНР Георгию Димитрову. И это не всеядность, а усталое понимание подлинного мудреца, что любая идеология преходяща, а красота подвига и самопожертвования, верности своим идеям и соратникам остаются навсегда, и неважно помнят ли о них последующие поколения.

Книга еще уникальна и следующим – она, вне всякого сомнения, будет чрезвычайно интересна и тем, кто раньше вообще не интересовался Болгарией. По гамбургскому счету, книга не столько о Болгарии и России. Она о вечном, об Истории, ее повторяемости и никогда не выученных уроках, а, главное, о людях в истории.

Исследование заканчивается на времени, когда в катастройку уходил в невозвратимое прошлое СССР – последнее название принятое исторической Россией. И, несмотря, на всю вековую сложность взаимных русско-болгарских отношений, железный занавес, упавший над русской историей, автоматически означал и конец истории Болгарии. Оставшись без великого, пусть и не всегда разумного и справедливого, старшего брата, Болгария оказалась легко раздавленной Левиафаном глобалистского Интернационала, превратившись в очередную унифицированную марионетку, лишенную самого духа народа. Народа, еще совсем недавно, мечтавшего о создании Болгарской империи, болгарском знамени над Константинополем и воссоединении разделенного народа, а ставшего мелкой обслугой ЕС и НАТО.

Больше писать автору не о чем, и понятно почему продолжения книги не будет. Калинки с эффективными менеджерами в Москве и жалко-безропотные исполнители воли Запада в Софии, как и само пластмассовое время тотальной сдачи всего и вся, скучны для пера Мастера, пишущего о настоящих людях и настоящих временах.

Происходящее сейчас, безусловно, историческая трагедия непредставимого масштаба, обессмыслившая смерть десятков поколений русских и болгар. Но, в конце концов, о чем и говорит книга – в вечности навсегда останутся герои и праведники двух народов-братьев, весь потрясающий по силе духа эгрегор их истории. А то, что потомки не сумели сберечь переданное великое наследство, то просто в небесную книгу окончивших историческое существование народов будут записаны еще два – не первые и не последние. Разве что, их крушение вместо величественной античной трагедии представляет собой унылое шапито с бездарными актерами.

Лихолетье Ойкумены. Русская версия


Давно подмечено, что когда рушатся государства, рушатся идеи, раньше представлявшиеся великими, без которых сама жизнь казалась не имеющей смысла, а предательство становится даже не заурядностью, а воздухом, которым вынужден дышать, очень утешают книги о былых исторических катастрофах. Да, пусть уже не первое тысячелетие это звучит банально, но читая великие произведения о гибели империй и цивилизаций, не умом уже, а самим сердцем воспринимаешь слова Екклесиаста: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем».

Поэтому решил доставить себе удовольствие и перечитать что-то из лучшей русской исторической прозы о том, как гибли подлинные империи с великими вождями. Хотелось погрузиться во времена как можно более далекие, когда, несмотря на весь исторический катастрофизм, была настоящая трагедия, а не симулякр с розановским «вонючим царством» воистину стоящий сокрушающей его «вонючей революции». Вот уж не понимал Василий Витальевич, что пишет он не столько о своем времени (тут он был явно несправедлив), а о том, что придет через столетие. Столетие, большая часть которого была временем русского триумфа. Триумфа настолько потрясающе огромного, что на задний план отступало и потрясавшее мир имперское величие Российской империи. Столетие, перешедшее на своем исходе в век невероятного русского позора, когда империю сменило «молодое государство», а место великих русских государей и вождей заняла жадная, трусливая и тупая биомасса…

В течении нескольких ночей, когда за окнами тихо и ничто не мешает полностью погрузиться в любимые книги, вновь, но уже с новым ощущением и пониманием, перечитал два старых, еще середины 90-х годов, исторических романа Льва Вершинина «Лихолетье Ойкумены» и «Время царей», посвященные времени распада великой империи Александра Македонского.

https://www.e-reading.club/book.php?book=150582

https://www.e-reading.club/book.php?book=150583

Само по себе чтение вершининской прозы – это, без преувеличения, отдохновение души. И его книги об истории еще интереснее, на мой взгляд, замечательной фантастики. Историческая беллетристика Вершинина стоит в одном ряду с такими величайшими мастерами русского исторического романа, как Марк Алданов, Владимир Ян, Антонин Ладинский, Сергей Сергеев-Ценский. В ней есть прекрасный русский, подлинно «пушкинский» язык, который уже не встретишь в книгах современных авторов, детальнейшее знание описываемого исторического периода (а Вершинин еще и защитил диссертацию по Древней Греции, лучше него этот период не знает никто) и, возможно главное, посредством прошлого показывается не только настоящее, но и будущее.

Недаром алдановская трилогия «Ключ», «Бегство», «Пещера» читается как описание крушения и распада не только Российской империи, а и СССР, читается как подробная констатация исчерпания имперского духа, когда национальная элита сама разрушает свое государство, а прогнившая власть не в состоянии защитить его. Недаром и «Чингиз-хан» Яна вышел в свет в судьбоносном для судеб мира 1939 году, и является не только образцом великолепного исторического романа, но и книгой-предупреждением, что ждет СССР, если он не сможет собрать все материальные и духовные силы перед грядущим страшным нашествием нового Чингиз-хана.

Вершининская дилогия также имеет несколько планов. Первый – чисто исторический, читающийся с огромным интересом, настолько он насыщен событиями, именами, настолько увлекательно выстроена сюжетная линия. И, если о самом Александре Македонском написано немало книг, то дилогия единственная о том, что произошло после смерти создателя империи.

Вторая линия – это несомненные аллюзии с распадом СССР и всей мерзости, ставшей господствующей на территории уничтоженной империи. Александр Македонский – это явно для автора и Сталин, со смертью которого начинаются тектонические процессы саморазрушения империи. Два отдаленные огромным промежутком времени исторических периода, но дилогия их связывает словно невидимой нитью.

Третья – это следующее предсказание, являющееся завершающим, «железным занавесом» Розанова, который опустился навсегда на русскую историю. Это эрефизация государственной элиты, смертельно отравившая национальное сознание и превратившая критическую массу былых русских в никому ничего не обещавших эрефян. В романе ей аналогична македонизация сознания наследников Александра, вскоре ставшая причиной гибели фантастического мирового царства от Эллады до Инда. Как убедительно показывается в дилогии, низведение всеохватывающей имперскости к примитивному этническому и территориальному македонизму («не нужны нам эти окраины и народ там не сакральный»), несравненно опаснее всех провинциальных сепаратизмов. Опаснее, в том числе, претендовавшего на собственную миниимперскость, птолемеевского в Египте. Как и сейчас для русского духа эрефизация несравненно убийственнее любой, всегда вторичной, бандеризации…

В романах показывается последовательное уничтожение идеи имперскости, при этом не противоречившей, а безгранично расширявшей первичный македонский патриотизм из которого и брала начала. Как и русская имперская идея не противоречила, а переводила на принципиально новый уровень русский патриотизм. Показывается, что немногочисленные отстаивавшие идею македонской империи наследники Александра неизменно терпели, в конечном счете, поражение. Совершенно необязательно военное, но они кричали в пустоту, подобно Антигону с его чеканным «мы все македонцы».

И книги Вершинина показывают, что это неизменная историческая закономерность. Идея имперскости, как идея высшего порядка, без поддержки железной рукой на вершине власти, неизменно терпит поражение благодаря возобладанию в большинстве людей эгоистических низших инстинктов.

Македонизм (точнее, множество различных македонизмов на имперских территориях) победил не благодаря талантам своих вождей, а потому, что он ставил на низкие инстинкты элиты. Сторонники имперскости были, как показывает автор обычно одареннее, но бессильны против множества появившихся маленьких амбициозных александров, у каждого из которых была своя жадная свита, желающая стать полководцами и наместниками у независимых царей.

Имперскость выгодна большинству простого народа, но что какой-то народ, почувствовавшим абсолютную самостоятельную власть, наследникам. «Жертвенные бараны с вызолоченными рогами»… Достаточно им кинуть несколько крошек и они уже македонские или египетские патриоты.

Подробно показывается сам процесс создания идеологии македонизма, как страдающей земли из которой империя пила кровь ее сынов. Идеологии, чрезвычайно похожей на эрефянское «хватить кормить», и деление на сакральных и несакральных. И сам Александр для них уже не бог, не великий, а «Божественный безумец»

«Чем была Македония для Божественного Безумца?
Жалким, полузабытым придатком в наспех слепленной, не способной жить державе, украденной у персидских шахиншахов. Кормушкой войны. Тысячи и тысячи лучших юношей уходили отсюда по его приказу, пополняя армию, истекающую кровью в Азии. Уходили под плач матерей и ворчанье отцов, не по своей воле, но под страхом казни за уклонение от призыва. И мало кто из целого поколения вернулся домой. Разве что калеки, проживающие свой век в немощи. Разве что безумцы, умеющие убивать и ничего более. Многие из них негодны даже к военной службе, поскольку, как случалось уже неоднократно, способны не выполнить приказ и даже поднять руку на десятника».

Отношение идеологических македонян к империи наиболее полно выражена в образа Кассандра Македонского, люто ненавидящего сына Александра, как живое воплощение имперской идеи. Ненавидит, в том числе за то, что он у него персидская кровь.

«И отродье безумного Александра, маленький персючок, тоже не причинит зла. Пускай пока живет. Все-таки ребенок, не дело поднимать руку на несмышленыша. Но если когда-либо гаденыш станет опасен для Македонии, Кассандр, не задумываясь, прольет проклятую кровь. В конце концов должен же найтись кто-то, чья рука не дрогнет прервать течение этого зла по чистой реке жизни».

Кассандр и прочие адепты уменьшительного македонизма совершенно сознательно вводят кровный дискурс – правильно понимая, что именно он надежнее всего уничтожит не только империю, но и саму имперскую идею. Идею, ради которой Александр победоносно шел к краю Ойкумены… Единственно, что они не понимают - с гибелью империи, в конечном счете, обречена и сама Македония… Как и эрефизм обрекает великорусские остатки Великой России. Не получится маленькой уютной России-го.

И, на мой взгляд, господствующий над всем аспект – философский… Его можно выразить одним словом «тщетность». Основной смысл дилогии встает, в конечном итоге, даже над историей, превращающейся в мираж, в иллюзию перед лицом Вечности… И, при этом, чувствуется невероятная духовная усталость автора, видящего разыгрывающийся эпилог русской истории с высоты тысячелетий и понимающего дальнейший неотвратимый ход событий.

Тщетность всего, самих великих подвигов и самых цивилизаций он понимает изначально и понимание это передается вдумчивому читателю уже в начале дилогии - при описании тяжелого умирания Александра Великого. Умирания в нечистотах и рвоте, когда больше не нужны никакие новые земли и новое золото и не помогает провозглашение себя богом. Приходит ощущение, что умирает не сам великий царь царей, сын Зевса, а его гигантская империя корчится в предсмертных судорогах.

И нет лучшей иллюстрации конечной тщеты всех человеческих усилий и бесцельности проливаемой крови. По ужасающей выразительности это чрезвычайно походит на толстовскую «Смерть Ивана Ильича», и вспоминаются умиравшие в муках Петр Великий и Александр II, все созданное которыми, через короткое по меркам истории время, превратится в ничто. Вспоминается великий Сталин, умиравший в окружении нетерпеливо ждущих его кончины «тонкошеих вождей», вскоре уничтожащих созданную генералиссимусом советско-русскую империю.

Это ощущение бесцельности, сочетаемое с чувством долга - долга, несмотря ни на что, долга как самоцели, пронизывает романы. Недаром один, из вызывающих откровенную симпатию автора, героев – подлинный античный герой Эвмен предпочтет выбрать, перед пораженным этим выбором противником, себе казнь вместо свободы. Выбрать, понимая, что дальнейшая борьба бесцельна и не имея больше на нее духовных сил. Он не может не сражаться, имея такую возможность, долг отменить не может никто и ничто, никакое осознание бесцельности и, поэтому, просит о казни, как милосердном даре.

Конечно, это субъективные ощущения… Книги слишком многоплановы, слишком тонки, чтобы осознать их во всем переплетении смыслов. Не сомневаюсь, что многие найдут и что-то свое в романах, говорящих о дне сегодняшнем несравненно больше всех «аналитиков». Однако, во всяком случае, чтение их доставляет пусть и горькое, но наслаждение, в отличие от захлестывающего отвращения от чтения о нашем времени.

Леонтьевский цикл Льва Вершинина



Романы «Сельва не любит чужих» и «Сельва умеет ждать», увы, ранее мне неизвестные, подарили несколько прекрасных вечеров, наполненных бесконечной фантазией приключений на «старой Земле» и планете Валькирия и одновременно высокой философии, ставящей эти книги в один ряд с высшими проявлениями русской философии периода предзакатного величия 300-летней империи.

Как и все произведения уже давно несомненного классика русской литературы, обе книги дилогии написаны предельно увлекательно – от них трудно оторваться, они буквально полностью погружают в себя. Но в этом есть и ловушка, которую не сразу осознаешь. Скажем, Достоевский без увлекающего сюжета и с достаточно тяжелым стилем, к которому каждый раз надо привыкать и только потом чувствовать и восхищаться, заставляет постоянно думать над своими устремленными в бесконечность словами. Вершинин же, пожалуй, излишне увлекает внешними эффектами и всю философскую глубину, все его многочисленные реминисценции, аллюзии, всю его сложную философию, далеко не сразу замечаешь и только потом, уже после прочтения, возвращаешься ко многим местам, чтобы понять второй и третий слои написанного. Это очень напоминает «Алису в стране чудес», над расшифровкой которой десятилетия бьются не только филологи и философы, но и математики и даже специалисты по кодам.

Главное, что сразу бросается в глаза при чтении – эти книги Вершинина чрезвычайно многослойны, в них трудно проследить доминирующую, всепоглощающую идею, которая, например, отчетливо видна в «Великом сатанге» и «Доспехах бога». Только кажется, что улавливаешь основную философскую идею цикла, но вскоре понимаешь, что ошибаешься – это лишь одна из, как будто нигде не пересекающихся, прямых.

Впрочем, создатель мира Валькирии в этом плане достаточно откровенен – в одном из редких авторских отступлений он прямо пишет, что совершенно не хочет быть назидательным. Вершинин отнюдь не лукавит – в романах нет даже тени назидательности, пристрастный критик скорее может обвинить автора в подчеркнутом имморализме. Что, как станет ясно, ниже тоже совершенно неправильно – просто философия цикла слишком сложна для однозначных определений.

Конечно, первая линия, которую считаешь основной – это гимн империи, которой выступает Галактическая Федерация, не приемлющая понятий «дорого» и «незачем», держащаяся всеми силами за самую далекую, населенную дикарями планету. И не только потому, что Валькирия имеет большое значение в галактической логистике – понятно, что даже не будь этого фактора, империя бы намертво вцепилась в завоеванные «Внешние миры», что обусловлено самим, проникающим во все и вся, имперским духом.

При этом имперская сага Вершинина ничуть не напоминает знаменитый киплинговский «гимн Империи». Здесь нет никакой туземной и колониальной романтики, нет лицемерия о «бремени белого человека». Здесь только империя, как самодовлеющая и самодостаточная, абсолютная ценность. Среди хранителей империи есть фигуры, которыми нельзя не любоваться – такие, как президент Федерации Коршанский или правитель Валькирии подполковник Харитонидис (такой себе галактический «слуга царю, отец солдатам»). Однако даже они нарисованы не пастельными красками, особенно Коршанский, готовый ради государства абсолютно на все и проливающий кровь без комплексов, ради империи не пощадивший даже свою семью, которая погибает после отказа не только говорить с захватившими ее в заложники террористами, но и просто дать им возможность скрыться.

Коршанский ради сохранения «единой и неделимой» Федерации идет, пусть и скрипя зубами, на отказ от своих твердых принципов – на соглашение с мафиозными структурами, с которыми многие годы вел войну без правил на полное уничтожение.

Но в них есть великий дух самоотречения и высшей доблести, отказа от «розовой» морали, понимание того, что вся эта кровь и грязь необходима сейчас для достижения высшей цели сохранения Империи.
Хотя даже мафиози, выполняющие (хотя и со своим интересом) функции защитников государственных интересов, вызывают скорее симпатию, как часть той силы «что вечно хочет зла, но…».

К слову, замечу, что героев, действительно вызывающих отвращение в романах, несмотря на огромное количество персонажей, крайне мало, что говорит желании писателя быть не прокурором, а адвокатом Это, пожалуй, только, нарисованный автором с холодным презрением, рожденный подонком Петя Винницкий, не брезгующий обворовать слепого ветерана да Генеральный представитель Компании на Валькирии бывший опер Штейман – в котором жестокость сочетается с трусостью и дном низости. Даже гомерически смешной ученый-фальсификатор Проф, ставший жертвой кровной мести обиженных его фантазиями инопланетян-шаров, вызывает не отвращение, а скорее жалость. Как и откровенный бандит в стиле 90-х Искандер Баркаш (впрочем, вряд ли в условиях бандитско-воровского поселения можно было управлять другими методами, чем он) сумел достойной смертью в поединке искупить все грехи своей жизни.

В общем, это не киплинговщина, а нечто качественно иное…

Но постепенно понимаешь, что идея империи, как самодостаточной ценности, не является абсолютной доминантой. Автор ни в коей мере не отрекается от нее, но парадоксальным образом другие идеи обретают не меньшую, а, пожалуй, высшую ценность. В романах прослеживается отчетливое любование Валькирией и всей Галактической Федерацией, и тут начинаешь, наконец, осознавать, что романы идут четко в русле идей Константина Леонтьева – великого русского отшельника-философа и пророка, первым разглядевшим вдали багровые лучи заката Российской империи и цивилизации Традиции в целом.

В леонтьевской парадигме огромно значение империи, но над нею есть идеи высшего порядка. Иллюстрацию именно этого положения мы и наблюдаем в вершининской дилогии, который очевидно поставил своей задачей художественно выразить (что в полной мере и удалось) сложнейшую и во многом парадоксальную философскую систему выдающегося русского дипломата, закончившего свое земное существование принятием монашеского обета. Это чрезвычайно напоминает то, как Сэлинджер в своем знаменитом романе «Над пропастью во ржи» криптописьмом выразил глубины учения буддизма.

Автор откровенно любуется Валькирией, вдохновенно описывая ее – кровавые и часто проникнутые эротизмом (кстати, эротические сцены в романах по своей выразительной силе не уступают бунинским «Темным аллеям) нравы коренных ее обитателей, уж точно не желая прихода к ним прогрессоров, переселенцев с Земли унсов, для которых Традиция дороже жизни и одновременно так непохожих на первых и вторых недавних поселенцев из поселений-«шанхаев», а также простых вояк на службе Империи. И показательно, что все эти такие разнообразные миры на одной планете взаимодействуют, но совершенно не смешиваются (за исключением подчеркнуто анекдотических деталей, вроде наград у аборигенов из консервных жестянок).

Это и есть та леонтьевская «цветущая сложность», которая единственно только и обеспечивает своим разнообразием развитие цивилизации и прочность государств, в противоположность мертвящему и убивающему не только все поэтическое, но и саму жизнь «всесмешению». Именно эту сложность автор описывает не только на Валькирии, но и в целом в Галактической Федерации с ее невероятной «цветущей сложностью» цивилизаций, сословий, культур и человеческих типов, что все вместе, не смешиваясь, но взаимовлияя, обеспечивают ее как имперское, так и цивилизационное величие.

Именно это является основой авторского восприятия и, поняв «леонтьевство» Вершинина, мы поймем м все его остальное, в том числе подчеркнутое им отсутствие назидательности.

У автора своя, «леонтьевская» мораль, которая для него равна эстетике. А в последней, как писал некогда сам Константин Николаевич, могут быть равным образом «привлекательны и даже красивы - какой-нибудь кристалл и Александр Македонский, дерево и сидящий под ним аскет».

Вершинин вовсе не отказывается от оценки своих героев, но делает это исходя не из норм преходящей, постоянно изменяющейся, зависящей от скоропреходящих исторических факторов морали, а, как и полагается истинному леонтьевцу, из вечной для всех времен и цивилизаций эстетики. Эстетика у него является поистине тем универсальным критерием, который и открывает путь к пониманию всех персонажей. Поэтому перед лицом вечности и получают в дилогии авторские индульгенции люди сильные, способные на подвиг ради «странного», самоотречение от своего животного «я» и даже неважно какие формально цели они перед собою ставят. Это и есть «цветущая сложность» в ее высшем отношении.

И для Вершинина нет ничего страшнее ее утраты, превращение государства и людей в унифицированное стадо без идеалов, чести, верности, великого предназначения и следования по пути великой имперской Традиции. Превращение в «думающую людь», для псевоэлит которой все «дорого да незачем», а низам, эрзац «мировоззрения» которых полностью определяется телебредом наемных проституток от пропаганды, интересна исключительно мраморная говядинка и мало впечатляющие прелести очередной распиаренной няш-мяш. Поняв эту авторскую максиму, мы поймем и то, что его запредельное отвращение к иудам не литературным, не винницким и штейманам, а вполне реальным и современным нам, базируется не на сиюминутном тактическом анализе, а великой философии, пророчества основателя которой так трагически реализуются уже два века подряд.

Именно данная универсальная норма позволяет понять не только дилогию Вершинина, но и его политический анализ, в котором он тоже так невероятно похож на Леонтьева, грозные предостережения которого о грядущей катастрофе понимали лишь такие же, как он сам, немногочисленные зрячие в мире слепых.

Но, все же, в книгах чувствуется, что стройная философия Вершинина не может до конца устоять перед его обычной человеческой жалостью к людям. Он просто жалеет всех несчастных – и солдат Империи, и люмпенов, и туземцев, вынужденных отдавать свою единственную жизнь за непонятные для них, пусть и стократно верные цели.

И если для тонкого, как иероглифы, криптописьма Сэлинджера, образ стоящего над пропастью во ржи и спасающего детей за миг до падения в нее, необходим для раскрытия тончайших нюансов философии Будды, то для Вершинина это просто жизненная позиция, которая становится даже выше его философских убеждений. У него действительно получается милосердие выше справедливости…

Думается, что именно этим и обусловлено то, что Вершинин не прекратил даже сейчас, когда все ясно окончательно и бесповоротно, писать на политические темы. Пусть изменить что-либо, когда всесокрушающая лавина не только стронулась, но и мчится, набирая все большую скорость, нельзя, но есть возможность хоть кого-то предупредить отойти от ее пути… И нет для автора, несмотря на всю жесткость его «леонтьевства» и неприятие христианства в трактовке Достоевского, ничего выше спасения хоть одной души живой, не нужной сильным мира сего… Для Вершинина ведь, как и для Булгакова. предельно очевидно, что «дешева кровь на червонных полях, и никто выкупать ее не будет».

И еще нельзя не сказать о воистину мистических пророчествах Вершинина, раскиданных по книге, как будто он видел будущее в магическом кристалле. Это вообще удивительно характерно для его творчества, достаточно вспомнить, как в «Доспехах бога» рассказывается история отстранения ближайшим окружением от власти папы Бенедикта XXVII, пошедшего против системы со своей очень близкой к традиционализму философией. Это буквально точное изложение произошедшей через много лет истории устранения подлинными хозяевами Ватикана папы Римского Бенедикта XVI, попробовавшего пойти против обновленческого мэйнстрима и вернуться в Традиции. А ведь во время выхода книги будущий папа был еще только деканом Коллегии кардиналов, которого никто не рассматривал даже как будущего претендента на святейший престол!

Подобные же, реализовавшиеся впоследствии, предсказания есть и в дилогии. Но наиболее громко, на мой взгляд, звучит тема будущего «евромайдана», который Вершинин как будто видит в деталях.

Чего стоит вот это предвидение (которое вполне могло быть словами стоявшего на майдане под пулями нежити глубокоуважаемого UA_KATARSIS) героизма «Беркута», его предательства руководством и появления «неопознанных снайперов», как решающего фактора дожавшего трусливо-подлую Панду.

«И уж кто-кто, а Эжен-Виктор Харитонидис, зачищавший в составе спецгруппы «Чикатило» почти десяток мятежных планет, несомненно, учуял бы в пылающем над церемониал-плацем воздухе пока что почти неуловимый, кисловато-пряный запашок, бодрящий и одновременно пугающий. Так пахнет толпа, сама себе еще боящаяся в этом признаться, но уже готовая бунтовать…

Скверное это дело, чреватое кровью. И чем скорее прольется кровь, тем меньше будет ее пролито.

В таких случаях опытные командиры, не колеблясь и не дожидаясь указаний сверху, берут всю ответственность на себя. Звучит команда. «Невидимки» рассыпаются в двойную цепь, прикрытую прозрачными щитами, — и атакуют, сметая на своем пути все, пытающееся мешать.

Нет разницы, кто перед тобою, боец!

Старик? Отлично! Дубинкой — наискось, щитом — от себя, и добавь кованым каблуком, чтобы не встал. Чтоб не ударил в беззащитную спину!

Женщина? Хорошо! Дубинкой — сверху вниз, щитом — вбок, и все тем же каблуком вомни в брусчатку. Чтобы не цеплялась за ноги, пытаясь повалить!

Вперед, боец, вперед! Рядом друзья, в руке дубинка, впереди — толпа, а над тобою — громадное синее небо…

Если сегодня ты позволишь себе быть слабым, если, застыв над головой большеглазого подростка, не ударит в полный размах твоя рука, завтра эту синеву затянут дымы. Заполыхают на перекрестках люди, вдетые в автомобильные шины, полетят из окон на подставленные самодельные пики орущие младенцы, и уже не дубинками придется усмирять тех, кто ничего не захочет слышать, но остро заточенными саперными лопатками.

А промедли твой командир еще всего только день, из чердачных щелей станут палить снайперы.

И вот тогда-то, увидев кровь, много, много красной и теплой крови, сосчитав израненных друзей, ты и сам превратишься в зверя. И худо придется тогда даже тем, кто ни сном ни духом не собирался жечь и громить. Ты станешь врываться в дома и крестить очередями от бедра всех, без разбора, не щадя правых и не отличая их от виноватых…Помни об этом, боец!

Так пусть же лучше в этот первый день не знает жалости святая дубинка твоя, ибо в ней, единственной, залог жизни и благополучия многих, не умеющих и не желающих звереть!

А то, что уже через два-три дня тебя станут мучить ночные кошмары и кто-то из корешей застрелится, не видя иного выхода, а кто-то сядет на иглу, и то, что командира отдадут под трибунал и уволят «за превышение полномочий»… ну что ж, боец, это и есть профессиональный риск.

Ты знал, на что шел, и ты сделал то, что должен был сделать. И пусть проклинают тебя сколько хотят непогибшие жители планеты, не сгоревшей благодаря тебе, твоей дубинке и твоим корешам…

Да, господин подполковник понял бы все. И приказал бы сипаям гнать и нещадно бить толпу, выколачивая из дурных туземных мозгов пагубные мысли».

Можно еще многое сказать о буквально завораживающей читателя вершининской философской дилогии, но подумалось, что впечатление от нее лучше всего передать булгаковскими строками… «Он видел синюю, бездонную мглу веков, коридор тысячелетий. И страха не испытывал, а мудрую покорность и благоговение».

Официально заявляю, что "журналист" Дмитрий Стешин - мразь и ублюдок

Оригинал взят у oleg_kulagin в Официально заявляю, что "журналист" Дмитрий Стешин - мразь и ублюдок
Которому каждый порядочный человек при встрече должен набить морду или плюнуть в рожу.
Вот фото фигуранта, чтоб не ошибиться:
Collapse )

Переданные доспехи



Если настоящий писатель возвращается к своим старым книгам – значит, это уже будет совсем иная книга, иная, несмотря на старые действующие лица и частично сюжет. Значит, писатель понял что-то предельно важное и не хочет оставить в Вечности то, что уже считает неправильным, хочет донести до читателей какую-то выстраданную и понятую им конечную истину…

В этом я еще раз убедился, прочитав ранее, увы, неизвестный мне роман классика фантастической литературы Льва Вершинина «Доспехи бога».

Когда-то давно мною с огромным удовольствием был прочитан положенный в его основу роман «Возвращение короля», написанный в целом на традиции философии русского космизма и содержащий в себе явный, пусть и не акцентируемый автором, заряд исторического оптимизма. Хотя Вершинин пытался, скорее, его замаскировать, подчеркивая внутреннюю опустошенность, болезненный профессиональный провал и неудавшуюся любовь главного героя.

Однако это только делало более рельефным авторскую уверенность в том, что вышедшее в космос человечество сможет отречься от старого зла, сопровождавшего всю его историю. Сможет не только само нравственно переродиться, но и направить на лучший путь менее развитые цивилизации. Последнее в романе было неразрывно с дальнейшим движением к звездам, как части «нравственного закона внутри нас».

«Возвращение короля» стало интереснейшим авторским симбиозом вечного стремления в космос Циолковского, когда сама Земля рассматривалась как «колыбель», а будущее было в звездном небе, в других мирах и федоровской «философии общего дело». Правда вершининское «общее дело» значительно тоньше наивного и квазирелигиозного желания воскрешения мертвых и личного бессмертия. В «Возвращении короля» - это попытка сделать историю, хотя бы в далеком приближении, морально ориентированной.

«Доспехи бога» - совершенно иная книга. В ней нет больше и капли надежды на возможность сделать человечество, а, вместе с ним и его историческое развитие, направленным на что-либо высокое, выходящее за границы утилитарного прагматизма. Для автора не вызывает сомнений, что человечество так и останется навсегда вереницей слепцов… Он явно видит те же сны, что и некогда потерявший веру и надежду генерал Хлудов.

Несомненно - человечество способно к высоким взлетам, в том числе создавая империи, которые сами по себе символ преодоленного эгоизма, «жизни ради други своя». Но эта победа высшего (да, высшего, несмотря на пути их создания) над низшим, оказывается временной – в итоге, оттянутая тетива бьет сильнее и бесконечно повторяющееся настоящее возвращается к исходной точке.

«Вереницы слепцов, которым сохранили жизнь, бродят нынче по дорогам, цепляясь за одноглазых поводырей, и жирные черные птицы вопят над Империей».

В этом образе планеты Брдоквы сама Земля, история которой, как ясно автору, напоминает даже не столько спираль, сколько замкнутый круг.

Институт экспериментальной истории уже не та организация, что в «Возвращении короля» - пусть не наивно-филантропическая, но, все же, реально ставившая целью помочь цивилизациям развиваться, избежав страшных и кровавых ошибок землян. Теперь это совершенно несентиментальная структура Федерации, действующая в интересах власти и лишь лицемерно прикрывающаяся заботой о чужом благе.

По сути «незапланированное вмешательство», с которым борется посланник Института, точнее сама идея подобного вмешательства – последняя попытка руководствоваться идеями нравственности, а не бездушного утилитаризма. Попытка в целом успешно ликвидируется и понятно, что больше подобных рецидивов не будет. Это уже никогда не будет болью для «высокоразвитой» Федерации, а по сути всей земной цивилизации – она навсегда погрузилась в вечную нравственную дрему. Замечу, что подобные аллюзии мастерски рассыпаны по чрезвычайно насыщенному событиями тексту и их отгадывание не менее занимательно, чем расшифровка сверхзакодированной «Алисы в стране чудес».

«— Не больно? Не больно? — спрашивает он, манипулируя иглами над моей спиной; ответы не нужны, он и так прекрасно знает, когда больно, а когда — нет.
Можно дремать с чистой совестью».

Но, как и во всех вершининских произведениях, при общей цивилизационной или нравственной катастрофе, все же всегда есть люди, в которых остается что-то «странное» (как пишет уже Putnik1).

Они не «последние герои», даже не бессильные, но гордые своей принадлежностью к безвозвратно погибнувшей, но великой цивилизации «последние римляне». Им в целом вполне комфортно в «новом дивном мире», тема которого, как предупреждение Кассандры, как неуслышанный сдавленный крик проходит через все творчество Вершинина.

Обычные люди, со всеми их слабостями, включая конформизм и нежелание плыть против течения, которое все равно неминуемо снесет сопротивляющихся. Показательно, что в отличие от «Возвращения короля», представитель ИЭП вполне успешен во всем – даже любовь у него приносит радость, а не страдание. И его личный успех только еще явственнее подчеркивает крушение великого, априори «непрагматического», что было в земной цивилизации. Подчеркивает, что, несмотря на все происходящее на Брдокве, она парадоксальным образом несравнимо ближе к подлинным ценностям, чем благополучная Земля.

Но оставшаяся в этих вершининских героях крошечная крупинка «странного» заставляет их делать непонятные, «странные» поступки. Поступки-символы, которые для самой Земли и ее обитателей априори ничего решить не могут, но показывают, что тяга к «странному» остается даже в опустошенных душах. Добившийся успеха посланец Федерации неожиданно отдает свои, ставшие ненужными «доспехи бога», (по сути, символически - доспехи былого пусть жестокого, отнюдь не похожего на ангелов, но рыцарства) так разительно непохожему на новых землян мятежнику Тоббо. Он, кажется, сам не совсем понимает зачем это делает, но понятно, что таким образом происходит передача всего высокого, что было в человеческой цивилизации. «Доспехи бога» передаются их бывшим обладателем как священное сокровище, как легендарный священный Грааль. Он подсознательно надеется, что жестокие, «неразвитые» люди Брдокве сумеют, в отличие от землян, сохранить переданную Традицию.

Да, «Доспехи бога» безусловно пропитаны историческим пессимизмом. Но одновременно роман и призывает вспомнить о вечном внутри человеческих душ. О том неистребимом «Солнечном царстве», которое остается всегда с нами, несмотря на крушение империй, цивилизаций, идей и идеалов. Все остальное, казавшееся столь важным, оказывается лишь поблекнувшей и никому больше не нужной мишурой…

«Ведь он, столько лет звавший людей к Солнечному Царству, в последние годы ни разу не вскинул голову, чтобы посмотреть на ясное предвечное светило».

И в книге задается все тот же, так и не получивший ответа, вопрос из такой же пророческой, как и «фантастика реализма» Вершинина, «Белой гвардии»: «Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звезды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле. Нет ни одного человека, который бы этого не знал. Так почему же мы не хотим обратить свой взгляд на них? Почему?»

Хроники неправильного настоящего или национальное примирение в особых районах планеты Дархай




«Хроники неправильного завтра» - так называется старый роман одного из последних представителей великой традиции классической русской литературы Льва Вершинина.

Да, именно классической русской литературы, а не фантастики, хотя сам Мастер неизменно скромно называет себя фантастом. Лучшие произведения фантастики (не будем даже употреблять дурацкое заимствование из английского – фэнтэзи) – это все же Литература с большой буквы, для которой ничего не значат узкие жанровые ограничения, Литература, которая пишет в Вечность о Вечном. С таким же успехом можно назвать фантастом Михаила Булгакова, а автора захватывающего и чрезвычайно глубокого, показывающего истоки крушения русской государственности, «Ключа» Марка Алданова представителем детективного жанра.

Очевидно, что сейчас остались буквально единицы, последние представители уходящей навсегда этой великой Традиции, которых можно легко перечислить. На мой (не думаю, что сильно субъективный) взгляд – это, кроме Вершинина, Юрий Бондарев, Святослав Рыбас, Юрий Поляков, Леонид Юзефович. С последним их этой пятерки последних писателей Земли Русской уйдет безвозвратно и великая русская литературная Традиция, наполненная любовью и жалостью, несмотря на все его несовершенства, к простому человеку. О том, что останется не стоит и говорить – к русской Литературе это все равно отношения не имеет, как, впрочем, не имеет отношения к исторической тысячелетней России и весь хоровод мелких бесов под вывеской ЭрЭф.

Увы, только сейчас узнал, что у автора есть значительно увеличенная версия старого произведения – роман «Великий Сатанг», прочитанный мною одновременно с наслаждением и болью, которой буквально пропитаны страницы романа.

Почему автор решил вновь обратиться к старому тексту и, значительно его расширив, создал фактически новый роман вполне очевидно. Слишком велика и значима тема произведения, слишком много хотелось сказать и это уже не помещалось в объем «Хроники неправильного завтра».

И еще… Три слова заголовка действительно определяли саму суть и философское содержание старого романа. Но к 1996 году, когда вышел «Великий Сатанг», было очевидно, что это уже не хроники «завтра», а хроники дня сегодняшнего. И говорить о «неправильности» по отношению к неизменяемой данности – не более чем бессмысленное и бесплодное морализаторство. Верным в название остались только «хроники» и, пожалуй, это еще более отвечало сути книги, чем ранее. Тогда роман был скорее предупреждением, а «Великий Сатанг» - уже для констатация, постапокалипсис. Новая книга пишется Вершининым, как в «Мастере и Маргарите», «понимая и признавая» что исправить уже ничего нельзя…

Не стоит пересказывать содержание произведения, тем более оно слишком объемно, с большим количеством персонажей и сюжетных линий. По насыщенности событиями, масштабности роман похож на классические образцы русской исторической романистики, рассказывающей о судьбе людей попавших в неумолимые жернова истории, перемалывающие всех – правых и неправых. Впрочем, разница есть. В «Войне и мире» есть кровь и страдания, но они изначально локальный эпизод, не меняющий общего, в целом, правильного мироустройства. В «Белой гвардии» содержится некоторая надежда, что крушение основ временно, что, несмотря на кровь и страдания, все вернется к вечным ценностям, и снова надушенные женщины будут слушать оперу. Еще более важно, что в конечно итоге для Булгакова есть утешение в Боге, в понимании бренности земного. Алдановский «Ключ» написан в попытке понять - почему произошла великая русская катастрофа, он обращен в прошлое и тема будущего автором практически не поднимается.

В «Великом Сатанге», где кровь и страдания привычная, не вызывающая особых эмоций, обыденность планеты Дархай, нет надежды, что они закончатся, что восстановится «правильное». Нет у автора-агностика и надежды на потустороннее воздаяние, надежды на небесную справедливость. Для него все на этой земле, ставшей обителью зла, лжи и несправедливости – и никаких упований на небо. Для Вершинина в «Великом Сатанге», как для Ницше, «Бог умер»…Однако не верит автор и в возможность справедливости на этом свете. Справедливость для него тоже умерла.

В общем – это констатация человека, которому уже все ясно. Который, как лечивший Алексея Турбина доктор в «Белой гвардии» говорит, «что надежды мало, и добавил, глядя в Еленины глаза глазами очень, очень опытного и всех поэтому жалеющего человека, - «очень мало». Всем хорошо известно и Елене тоже, что это означает, что надежды вовсе никакой нет».

Да, еще раз подчеркну - жалеющий всех писатель понимает, что надежды нет. И это несравненно больше, чем просто разочарование в людях, даже в самой человеческой сущности. Думающая людь с планеты Земля в романе занимает незначительное место, она Вершинину малоинтересна. В книге несравненно больше настоящего, сильного зла – не боящегося проливать не только чужую, но и свою кровь. Залитая кровью бесконечной гражданской войны планета Дархай стала олицетворением мира без надежды, в котором былое «неправильное завтра» стала безвариантным «правильным настоящим». Дархай – это прекрасно созданный образ «бесконечно повторяющегося настоящего» из которого невозможно вырваться.

Дархай доказывает тщетность «больших» идей за которые умирают обитатели несчастной планеты. Идеи, которые перестают быть олицетворением добра или зла, справедливости или несправедливости. Справедливая война против императора (за которого, в свою очередь, сражались явно искренне верящие в него люди) ведет в никуда. Победа освободительной войны становится причиной ничуть не меньших кровопролития и несправедливости, а «Армия свободы» во главе с героическим вождем оказывается ничуть не лучше императорских карателей.

«Оранжевая Эра завершалась, корчась в наплывах гари, взбаламученной танковыми траками, и прославленные мозаичные витражи Высшего Чертога были разбиты вдребезги; лишь радужные осколки смальты хрустели под рифлеными подошвами солдатских сапог…»

В итоге ничего, «кроме разлетевшихся в прах иллюзий», идеи оборачиваются миражем, своей противоположностью в бесконечном чередовании и хороводе зеркальных отражений. Официальная пропаганда победивших борцов за Свободу так же лжива, как у свергнутого императора, лживы и подлы все их действия. Победа вождей восстания традиционно обращается поражением простых повстанцев, проложивших им дорогу к неограниченной власти.

Одновременно не менее отвратителен автору и свергнутый император… Отвратителен явно не только и не столько нечеловеческой жестокостью своих защитников, но и подлой трусостью. Отвратителен тем, что увозит с собой при бегстве, а коллекцию пилочек для ногтей.

Еще раз, кстати, поражает какая-то пророческая прозорливость автора… У всех еще на памяти бегство другого «императора», который спасал не верных ему солдат, а вывозил на вертолете из Межигорья костюмы. История тогда развивалась словно по Вершинину, причудливо показывая обращение идей в свою противоположность. Тогда, солдаты «императора», которые по иронии судьбы походили на наивных идеалистов из дархайской «Армии Свободы» были преданы и проданы, как потом были преданы и проданы идеи «Русского мира», за которые стояли противники майдана и обратились в ничто. Идеи, за которые выступали их противники, были мертвы изначально, но дали возможность победить «живым мертвецам» и властвовать смерти над жизнью.

И, наконец, на склоне дней
Вдруг понимает человече
Тщету надежд, тщету идей...
«Иных уж нет, а те далече»

«Великий Сатанг» - лучшая иллюстрация не только «тщеты идей», которые являются миражом, бесконечным обманом, приманкой для лучших, подобных солдатам «Армии Свободы», но и «тщеты надежд», что хоть в какой-то из них есть вечное добро, вечные ценности. Автор подводит читателя к пониманию того, что вечна ценность только человеческой жизни, жизни близких и любимых. Нельзя жертвовать ими ради идей, как бы обманно великими они не выглядели…

Человек рассматривается alter ego автора, бывшим папой Бенедиктом XXVII (еще одно пророчество, если вспомнить странную судьбу отстраненного от власти через много лет после написания романа папы-традиционалиста Бенедикта XVI) изначально несовершенным: «при создании сего двуногого, лишенного перьев чуда, человеком именуемого, то ли нечто не додумалось, то ли вообще под конец квартала в серию запустили. Потому как мало ему, что, едва родившись, уже первый шаг к могилке делает. Он же, кретинище, еще и ускоряет шажки. Бегом бежит. Галопом!.. Если же хоть что и остерегает его, так разве инстинкт самосохранения. Однако же плохо остерегает. Ведь как ни крути, а любое действие, дети мои, именно любое, ведет к разрушению; что-то, может, и спасешь, зато нечто иное, спасая, погубишь наверняка и, пытаясь помочь, все равно ничем никому не поможешь».

Однако при всем своем несовершенстве именно человек является в романе подлинной (и единственной) ценностью, в отличие от псевдоценности идей.

Великая идея оборачивается в мире постапокалипсиса великим предательством и то, что хочет сказать Вершинин очень походит на выступление полковника Турбина из «Дней Турбинных» перед преданными своим же командованием юнкерами, выступившими с верой на зашиту Киева.

Еще большее отвращение, чем Дархай, вызывает описанная автором родная планета, на которой нет больше войн и армий. Она несравненно более лицемерна, чем Дархай. Там зло все же откровенно в своих действиях, а его адепты с двух сторон (ибо добра не осталось и у его былых защитников) отдают за него свои жизни. Выглядящая мирным, благополучным оазисом Земля своим лицемерным «миротворчеством», сочетаемым с поставками воюющим «дикарям» оружия, делает смертельное безумие на, по сути, презираемом ей, «несакральном» Дархае бесконечным. «Дальнейшее развитие получают идеи национального примирения на планете Дархай. Теперь оно пришло и в древний город Барал-Гур…»

Показательно, что у автора нет ничего от ставшей библией глобализаторского, презирающего «отсталые культуры» доапокалиптической эпохи, с их «устаревшими» традиционными идеями повести «Трудно быть богом». Нет и тени «прогрессорства»… Напротив, показывается недопустимость попытки «быть Богом», демонстрируется, что это не искреннее заблуждение, а сознательная ложь – просто удобная псевдоидея для достижения своих корыстных целей.

Ничего, кроме ценного фрукта боэция, землянам на Дархае не нужно – и ради него они равнодушно смотрят на ставшую царством смерти планету, ставшую адом для ее обитателей. Ради этого, возможности контроля над планетой для беспрепятственного получения боэция и идет спектакль миротворчества и национального примирения.

В итоге, автор показывает, что ситуация на Дархае пришла в "норму" - там перестали убивать...Но это обманчивый оптимизм - планета просто стала ближе к Земле, вышла на новый уровень лжи. Люди остаются жить, но внутри у них пустота...Вряд ли это можно назвать позитивным финалом.

Если в то время, когда вышел «Великий Статанг», это могло выглядеть как аллегорическое изображение мира победившего в холодной войне глобализма, то сейчас приходит понимание, что замысел автора намного глубже.

На наших глазах национальное примирение приходит в бесчисленные Барал-Гуры и одинаково в глазах их жителей выглядят местные убийцы и «освободители». В конечном итоге, рано или или поздно, там воцарится мир, как на Дарахае, но нельзя вернуть ни потерянные жизни, ни убитые навсегда души.

Недаром сатанги в романе целенаправленно изображены как некие гибриды между ангелами и чертями – таким образом свет и тьма взаимно аннигилируются. Вместо них образуется пустота, ничто, ницшевское «по ту сторону добра и зла».

Сатанги внешне изображаются как скорее доброе начало – они выступают против насилия, за роспуск армий. Но идущее от сатангов благо (а по сравнению с тотальным насилием Дархая – это благо несомненное) – это не добро, а функция. Насилие для сатангов – просто нефункционально, отвращение к нему не более, чем неприятие совершенным, отстраненным от моральных категорий, разумом неэффективных технологий. Дархай – это Земля в прошлом, мир в котором правят примитивные императоры и харизматические вожди. Но в последних осталось еще что-то человеческое, даже в их зле, зле все же человеческом, а на Земле уже нет ничего кроме тотальной лжи…

Дивный новый мир в изображении Вершинина, мир который все более обретает реальные очертания, выглядит как царство постапокалипсиса, в котором исчезло человеческое начало. Постапокалипсис в книге не примитивный мир после катастрофы, как любят изображать фантасты. Все значительно хуже – это мир, в котором больше не осталось великих идей, в в бесконечности зеркальных отражение они неизменно становятся противоположностью самим себе. Вместо великих пришли розовые симулякры ненасилия сатангов, в которые все более превращаются сами люди.

Но, все же, люди еще остались. Со всем их несовершенством, но люди…И, значит, жизнь продолжается и в постапокалипсисе…И обладающий вечной мудростью Бенедикт это и пытается донести до понимающих, объяснить, что кроме любви и заботы о ближних – все остальное иллюзия…

БРАТ

Оригинал взят у putnik1 в БРАТ


Скорбеть ни к чему.
Просто ХХ век, наконец, кончился.

Бессмертных нет,
а честь и фарт  не казаться, но быть,
и уйти в 90 лет, не развалиной, не посмешищем и не побежденным,
не прогнувшись под изменчивый мир, но, - без газа и авианосцев, - прогнув мир под себя,
воплотив в жизнь Мечту и оставив по себе такую память,
какую не оставит никто из нынешней напыщенно-серенькой мелюзги, мнящей себя невесть чем,
переборчивая Судьба дарит очень немногим.

Возможно, он был самым счастливым человеком на Земле, - и уж точно, без него Земля стала тусклее.
¡Hasta siempre, Сomandante!